Домой. Он должен как можно скорее попасть домой. Люк побежал через площадь, когда где-то на полную мощность включили радио. Потом еще и еще. Слова радиообращения теперь доносились из каждого кафе, из каждого открытого окна. Оглушающе громкие. Люк остановился возле столиков ближайшего кафе, словно какая-то невидимая мощная сила заставила его это сделать. Рядом стояли ошеломленные парижане и молча слушали. У многих текли слезы.
«Если немцы вторгнутся в Париж, мы будем защищать каждый камень, каждый клочок земли, каждый фонарный столб и каждый дом. Мы скорее предпочтем превратить наш город в груду развалин, чем позволить, чтобы он оказался в руках немцев».
Домой. Он должен идти домой.
А потом над толпой, словно большие снежинки, закружились листовки. Их передавали из рук в руки. Их торопливо клеили на стены, фонарные столбы и писсуары. «Citoyens! Aux armes» [63] .
Люк внимательно прочитал листовку, чтобы все запомнить и потом пересказать Адели.
Нони и Лукас уже сидели в машине. Лукас по-прежнему прижимал к себе игрушечную корову.
– Лукас, а ну верни игрушку мадам Андре.
– Не надо. Зачем она мне? Пусть возьмет. Нони, держи книжку. Maman тебе ее вечером почитает.
– Maman, ты почитаешь?
– Обязательно.
Где-то они окажутся сегодня вечером. Наверное, будут сидеть в машине. И спать им тоже придется в машине. Но ведь это не помешает ей почитать детям перед сном. Адель завела мотор и через открытое окошко послала мадам Андре воздушный поцелуй. Та улыбнулась, хотя по пухлым щекам градом катились слезы.
– Постойте! Вот, возьмите. – Мадам Андре полезла в карман фартука, вытащила два яблока и подала в окошко машины. – Детям.
А совсем неподалеку, на площади Сен-Сюльпис, Люк отдал свою листовку и стал проталкиваться сквозь густеющую толпу. Это был настоящий кошмар. Ему казалось, что он задохнется в сжимающемся людском кольце… Вот и улица. Его улица, его дом, его дети и Адель.
– Au revoir, chère мадемуазель Адель. Я так думаю, вы в Англию собрались?
Адель впервые услышала от нее этот вопрос.
– Да, – ответила Адель, стремясь говорить твердо и убедительно. – Я возвращаюсь в Англию. Домой.
Глубина траншей была вполне приличной – около шести футов. Их опоясывала колючая проволока. Каждый субъект, не имеющий права находиться в них или рядом, рисковал попасть под заградительный огонь.
– Мы устроили чертовски мощную линию обороны, – удовлетворенно произнес лорд Бекенхем.
Он стоял возле окна в фасадной части дома и смотрел на свой рубеж, преграждающий доступ со стороны Оксфорда.
– У нас отличное местоположение. Откуда бы ни наступал враг, мы его заметим. Во всяком случае, я на это надеюсь. Зададим им порку по первое число. Наши люди готовы к любым сражениям.
Леди Бекенхем хотела сказать, что порка, обещанная лордом Бекенхемом и его отрядом самообороны, едва ли компенсирует вторжение немецких войск, если таковое произойдет, но потом решила промолчать. Устройство оборонительных рубежей на подступах к поместью вдохнуло в ее мужа новую жизнь и вернуло былую бодрость.
– Отлично, – сказала она. – Кстати, ты говорил с директором школы? Он должен внятно объяснить мальчишкам, что им нельзя выходить за пределы рубежа обороны. Да и сами траншеи опасны. Еще, чего доброго, на проволоку напорются.
– Естественно. Я же тебе объяснял. Приказы обязательны для всех. Первый же сорванец станет примером…
– Бекенхем! Неужели ты думаешь, мальчишки тебе поверят, что их ждет пуля, если они спустятся в траншеи?
– А с чего им не поверить? Я в их возрасте поверил бы.
– С тех пор как ты был в их возрасте, многое изменилось. Что предлагает директор в качестве наказания?
– Наговорил мне разной ерунды про домашний арест. Я ему предложил: для острастки хорошенько выпороть нарушителя. Так у них, видите ли, теперь это запрещено. Но я этим мальцам постоянно твержу про заградительный отряд.
– Лучше я сама поговорю с ними у себя на ассамблее.
Встречи, называемые леди Бекенхем ассамблеями, проходили каждую неделю, обычно по воскресеньям, после ужина. Разговор там велся о дисциплине и прочих вещах, весьма важных для мальчишек. Как ни странно, мальчишкам эти встречи нравились. «Твоя прабабка – отличная старая калоша, – признался Генри Уорвику его дружок. – Всегда чего-нибудь веселенькое расскажет». Самой леди Бекенхем эти ассамблеи тоже очень нравились. Они стали неотъемлемой частью эшингемской жизни, ибо леди Бекенхем убедилась, что, кроме нее, приструнить этих оболтусов некому.
