– Нет. Никуда. И ты нас не заставишь.
– Кит…
– Себастьян, это некрасиво. Мы с Иззи любим друг друга. Мы хотим пожениться и потому собрались поехать в Шотландию. Если вы помешаете нам сейчас, мы сделаем это в другой раз. Так что лучше…
– Кит, дружище. Кит, послушай меня. – Себастьян сел рядом с ним и обнял его за плечи.
Кит сбросил его руку:
– Я не нуждаюсь в вашей опеке.
– Кит, я прошу тебя сойти с поезда. И тебя, Иззи. Пожалуйста, сделайте это быстро и тихо, иначе здесь поднимется ненужный шум. Учтите, мы все рассказали начальнику вокзала, и он не позволит вам уехать.
– А какого черта он смеет нам мешать?! – не выдержал Кит. – Мы не делаем ничего противозаконного.
– Кит, я еще раз прошу тебя сойти с поезда.
– Нет.
В купе установилась гнетущая тишина.
– Кит, – снова заговорил Себастьян, – я должен тебе кое о чем рассказать. Нечто такое, что… изменит некоторые твои представления. Наверное, нам нужно было это сделать давным-давно.
– Кому это нам?
– Твоей матери и мне.
Кит замер. Ему показалось, будто у него в голове вспыхнул ярчайший белый свет. Несколько разрозненных воспоминаний из прошлого вдруг соединились в одну цепочку. Кит вспомнил слова ММ, сказанные почти три года назад: «Твой отец должен быть очень рад за тебя. И Оливер тоже»… Потом Нони, тогда еще маленькая, рассматривая старые фотографии Себастьяна, сказала, что он «выглядит совсем как Кит»… Минувшее Рождество, игра в «запоминалки» и голос Гордона Робинсона: «У вас троих совершенно одинаковые мозги».
Теперь понятно, почему Себастьян с такой решимостью собирался увезти Иззи в Америку. Все это сейчас обрело смысл. Совершенный и в то же время гадкий и отвратительный.
Кит встал:
– Выходим из поезда. Пошли, Иззи. Кажется, мы уже никуда не едем.
Иззи Кит не сказал ни слова. Это было самым мужественным поступком, давшимся ему очень тяжело. Однако он чувствовал: ей нельзя говорить. Может быть, потом, когда она станет старше, но не сейчас. В свои шестнадцать она все еще оставалась ребенком, очень невинным ребенком. Поступок Кита был мерой его любви к Иззи.
Куда проще было бы все ей рассказать. Поведать эту отвратительную правду, свалив всю вину на взрослых. Может, так было бы честнее, чем вначале притворяться, будто он согласен ждать, а потом продолжать это вранье: дескать, я серьезно подумал и решил, что вопрос нашей женитьбы стоит отложить на длительное время. Это больно, очень больно ударило по ней, но его вранье хотя бы сохранило ее невинность и ее веру в людей.
Кит это сделал по собственной инициативе.
Селия и Себастьян – его настоящий отец – сказали, что он волен поступать так, как сочтет нужным. Единственной их просьбой было прекращение отношений с Иззи.
Случившееся так потрясло и разозлило Кита, что поначалу он не желал говорить ни с Себастьяном, ни с Селией. Лишь спросил, может ли он поехать в Эшингем и некоторое время пожить у бабушки на ферме.
Все это было ужасно, но его ужас имел особое свойство. Кит не представлял, как окажется в Эшингеме без Иззи, без ее внимания и предусмотрительности, без ее милого, нежного голоса, без ее умения словами показать ему окружающий мир. Теперь она уже не возьмет его за руку, и он не услышат ни ее веселого хихиканья, ни ее чинных, скучноватых шуток. Киту было даже страшно думать об этом.
Ему пришлось вновь познать одиночество и оторванность от мира. Он целыми днями угрюмо сидел на террасе, пререкался с Билли Миллером, дерзил своему дяде Джеймсу… Да и его ли это дядя? Как все сразу изменилось. Работать Кит не мог. Он вообще ничего не мог делать. И не хотел.
Ну как они могли так поступить? Как могла его умная, красивая мать так беззастенчиво обманывать отца… точнее, Оливера? Как у нее хватало сил на многолетний обман? Как вообще она могла жить в этом продолжающемся вранье? Все считали, что он сын Оливера, а она молчала. Как могла она обманывать остальных своих детей и всех родственников? Они-то думали, что Кит – их младший брат, полноправный Литтон. И как мог Себастьян – его отец – позволять этот гнусный спектакль? Это был не только обман. Получается, Себастьян отказывался от своего сына.
И все это ради чего? Ради пресловутого «соблюдения правил игры»? Ради собственной безопасности? Ради сохранения статус-кво, семьи, имени? Тогда он был бы не Литтоном, а Бруком. Даже не Бруком. Таких, как он, зовут бастардами, незаконнорожденными. Для таких, как он, люди придумали много отвратительных, оскорбительных выражений: «принесенный в подоле», «рожденный вне брака», «дитя греха».
Как же это все невыносимо!
Тот страшный вечер он старался не вспоминать. Они сидели на заднем сиденье машины. Иззи цеплялась за его руку и плакала. Себастьян и Бой молчали.
Селия и Адель, взяв такси, поехали на Чейни-уок. Торжество спешно свернули. Ошеломленные официантки убирали несъеденное угощение и невыпитое шампанское. Младшие дети капризничали, не желая уезжать, а те, кто постарше, понимали, что торжество отменили не просто так, и пытались понять причину.
