И вот я стоял перед ним, словно маленький беззащитный зверек перед огромным удавом.
— Добрый день, Лев Николаевич, — сказал президент. — Присаживайтесь, будьте добры. Оставьте нас.
Последняя фраза предназначалась Землянскому и «молодцам из ларца».
Мы остались в кабинете вдвоем, и я мгновенно вспотел — от волнения и страха. Захотелось спрятаться под стол, чтобы только ускользнуть от этого изучающего взгляда, спокойного и невероятно уверенного.
Этот человек знал себе цену, и безумия в нем было не больше, чем жалости в голодном аллигаторе.
— Вы наверняка догадываетесь, что пригласили мы вас не просто так, — проговорил Борис Борисович, и в глазах его мелькнула насмешка.
Я вспотел повторно — о да, этот мог знать, что за ненаписанный роман хранится у меня на ноуте, над чем я страдаю по вечерам, терзая клавиатуру, мозг и томик Библии. «Голем Вавилонский». Эту задумку я вынашивал два года, и месяц назад наконец взялся за написание, чтобы укрыть под аллюзиями на времена пророка Даниила описание нашей ужасной современности, отвратительной реальности, в которой мы вынуждены обитать.
Как взялся, так и наполнился мозг мой цитатами из пророческих книг.
— Э… ну… да, — выдавил я.
Свободный творец во мне поднял лапки, «тварь дрожащая» окончательно взяла верх.
— Вы нужны нам как профессионал, как писатель, — сказал президент.
Что?
Нужны? Как профессионал? Нам?
Я ощутил, как от удивления приподнимается крышка моего черепа и бьют из-под нее струи пара, унося бешеное напряжение, в котором я провел последний час, рассеивают страх и неуверенность.
— Ведь вы писатель? — уточнил Борис Борисович. — Финалист «Громадной книги». Лауреат «Национальной бессмыслицы», трехкратный обладатель Гран-при премии «Опять 35», двукратный победитель конкурса «Расчеши язвы общества пером прозаика». Всё верно?
Титулы и звания, которыми я, восходящая звезда русской литературы, так гордился, прозвучали из его уст несколько странно, будто не имели вообще никакой ценности, были цветастыми фантиками, поддельными порочными побрякушками…
— Верно, — кивнул я.
Дрожь ушла, но на смену ей пришло любопытство. Что такой человек может хотеть от меня?
— Так вот, — президент кашлянул. — Вы понимаете, что со временем у меня очень плохо. Его просто нет.
Я автоматически кивнул — ну да, угнетением своего народа, тиранством, всяческими злодействами и подрыванием основ западной демократии нельзя увлекаться «на полставки», это занятие серьезное, с ненормированным рабочим днем.
— Поэтому сам я заняться этим делом не могу. Но оно очень сложное и важное. Необходимо… — Борис Борисович сделал паузу, и меня поразила догадка — он что, волнуется? — …необходимо написать мои мемуары. И мы думаем, что вы с этим справитесь.
Челюсть моя не просто отвисла, она упала на пол, пробила его и рухнула в подвал, где наверняка стояла аккуратная дыба, а на полочках были разложены инструменты пыточного искусства — кусачки, испанские сапожки, иглы и сверла. Нет, такое не может происходить на самом деле. Маша ушла, я напился и вижу чудовищный сон.
Я ущипнул себя за руку, да так, что дернулся… но не проснулся.
Значит, не сон.
— Но… почему я? — Произнести эти три слова оказалось так сложно, будто я пытался написать их карандашом на стекле.
— Ну как же? — Седые брови президента взлетели. — Вы же автор «Кишки реформатора». Вы — будущее русской словесности. Об этом хором поет вся литературная общественность. Разве не так?
Я уныло кивнул.
Все так, и «Кишку» называют «лучшей мемуарной стилизацией века», и премий за нее у меня куча… Но ведь есть Фрол Посконный, который в каждой бочке затычка, и в газетах патриотические заметки пишет, и в телевизоре его лысый череп мелькает, и депутат Думы, и за права соотечественников за рубежом готов пополам порваться, и собственное молодежное движение создал, и вертикаль власти облазил сверху донизу.
Но и Борис Борисович это не хуже моего знает!
— Можно спросить… А зачем это вам?
— Ну как… — Он потер ладони. — Вот у министра обороны мемуары недавно вышли. Отличные… А у меня нет мемуаров. Непорядок? Непорядок. Надо исправить.
Я чуть не брякнул «расстрелять министра, и дело с концом», но вовремя прикусил язык.
— Так наняли бы того, кто ему написал, — предложил я.
— Клянется, что сам все сделал. — Глаза президента наполнились печалью, он сокрушенно покачал головой.
Неужели кровавая гэбня не знает обо всем, что у нас в государстве творится?
Я даже открыл рот, чтобы это сказать, но вспомнил, что мой собеседник сам выходец из этой самой «гэбни» и за такой вопрос меня если и погладят по головке, то разве что раскаленным утюгом. В то, что наш министр обороны сам написал мемуары, я бы не поверил и под угрозой гильотины, явно тут поработал и озолотился по дороге какой-то литнегр.
— Конечно, это не бесплатно, — добавил Борис Борисович, а потом назвал сумму.
