Из-под койки торчал угол рюкзака, того самого, с которым я уехал из дома.
Еще я обнаружил, что в ряду напротив, тоже внизу, не спит, лежит и глядит на меня совсем молодой узбеко-таджик. И тут в голове моей, измученной, увы-увы, не нарзаном, а нехваткой сна и лишениями, но все же умной, созрел план.
Из кошелька, взятого с собой наверх, я вытащил тысячную бумажку.
Увидев ее, узбеко-таджик оживился, и я поманил его пальцем, а другой приложил к губам.
— Что, брат? — спросил он, шмыгнув ко мне бесшумно, словно кошка.
— Шутку сыграть хочу, брат, — отозвался я в том же тоне. — Над девушкой своей.
Ни к чему этому сыну степей детали моих отношений с Викой…
Бумажка сгинула в кармане спортивных штанов, и мой наймит приступил к действиям. Я же откинулся на спину и сделал вид, что сплю, чтобы в случае обнаружения изобразить, что не при делах, не в теме, не при понятиях, и все это шашни коварных аборигенов!
Поэтому я мог только слышать, что происходит.
Шур-шур-шур… шххх… это пополз в сторону мой рюкзак, вжикнула молния. Пакетное шелестение известило, что роются в его внутренностях, донеслось радостное «ага!», и я затаил дыхание…
Самый ответственный момент — подменить один ноут в руках Вики на другой, новый на старый так, чтобы она не проснулась. А если сквозь дремоту агентесса кровавого режима захочет проверить, при ней ли еще конфискованная у меня аппаратура, то габариты у них примерно одинаковые, и на ощупь не в полном сознании фиг разберешь.
Снизу донеслось сонное бормотание, и я едва не кувырнулся через край койки.
А через мгновение над ним показалась личность узбеко-таджика, и рядом с ней — новый ноут!
— Спасибо, брат, — прошептал я, трясущимися пальцами хватая ноутбук. — Еще хочешь? — Он истово закивал, а я добавил. — Тогда не спи.
Сын степей успел шмыгнуть на место, когда Вика внизу заворочалась, негромко взвизгнула панцирная сетка под ее пятьюдесятью пятью килограммами. Я выждал, когда она затихнет, потом сел, поставил рабочий прибор на колени и превратился если не в акулу пера, то в дятла клавиатуры, столь же глухого ко всему происходящему вокруг, как и птичка, ковыряющая червяков из гнилых пней.
Гастарбайтеры могли прямо тут резать баранов и варить плов, орать друг на друга, играть свадьбу на двести гостей, заниматься гражданской войной или геноцидом, взрывать атомные бомбы, я бы все равно ничего не заметил. Я бы не обратил внимания, если бы Вселенная схлопнулась в элементарную частицу или пала жертвой нового Большого Взрыва.
Но при всем при этом я помнил, что обязан сохранять бдительность, что внизу Вика, она не должна меня застукать, и ближе к утру придется свершить акт обратной замены ноутов. Я цеплялся за эту мысль, и напоминал себе канатоходца, что мчится по качающейся веревке под дождем, среди вспышек молний, жонглирует острыми кинжалами… и пытается решать в уме арифметические задачи.
Мозги буквально хрустели от напряжения, от непрестанных попыток удержаться на грани осознания, не свалиться целиком в творческий поток. В общаго-ангаре царила прохлада, но я обливался потом, в подмышках буквально хлюпало, все тело чесалось и ныло.
Но я сумел!
Помогли местные, где-то примерно в пять утра начавшие вставать, болтать и занимать очередь в туалет. Когда моего сознания достиг голос Мухаммада, произнесший свое обычное «Э!», я вздрогнул и будто проснулся.
Так, хватит! Дальше рискованно, и вообще…
Мне хотелось писать, добить текст, до завершения которого осталось совсем немного. Но творческий зуд был уже не таким нестерпимым, как вечером, и я мог спокойно закрыть файл и скопировать его на флешку.
Молодой узбеко-таджик не спал, и при виде новой тысячи в моих пальцах он радостно заухмылялся. Операция «Феникс сносит яйцо в гнездо кукушки, задрав хвост сначала ей, а потом себе» заняла пять минут, а когда она завершилась и новый ноут оказался в лапках Вики, я облегченно вздохнул, откинулся на подушку и вырубился, словно меня ударили бревном в лоб.
***
Я был грязным бельем в стиральной машине, работавшей на максимальных оборотах, я был камнем в оползне, что устремился в долину с крутого склона, я был частицей газа в колоссальном потоке, извергнутом злобной пучеглазой звездой… Меня крутило и болтало, и соударяло, я ничего не понимал и не видел, я хотел только одного — вернуться обратно, в ту тьму, что родила меня, вернуться туда, где покой и неподвижность.
— Леев! Леев! — пробилось сквозь мрак и тряску, и я с отвращением понял, что я всего лишь человеческое существо, лежащее на чем-то условно мягком и кому-то очень нужное.
— Кто ты? — проплямкал я ватными губами. — Изыди, нечистый!
— Э, брат, да ты совсем смешной! — донеслось до меня, и я сумел открыть глаза.
На меня смотрели двое: восточный мужчина лет сорока и рыжая темноглазая девушка.
— И будет вместо благовония зловоние, и вместо пояса будет веревка, и вместо завитых волос — плешь, и вместо красоты — клеймо! — изрек я, сам не понимая, что говорю, и зачем. — Кто вы?
— С ума сошел? — предположил восточный.
— Притворяется, — возразила девушка. — Лев, ты помнишь, что вчера обещал жениться?
