Она была остроносой, тощей на грани анорексии и ярко-рыжей, как световая волна от ядерного взрыва, запустившая огненные пальцы под опущенные веки. Сидела у окна, за которым раскинулась роскошная панорама Москвы: проспекты, церкви, сталинские высотки, казавшиеся отсюда карликами.
А в кресле для важных посетителей возлежал морским львом писатель Тельцов.
Славился он корпулентностью, непроизносимой еврейской фамилией, которой не пользовался, усами а-ля маршал Буденный и страстной любовью к собственной великолепной персоне. В текстах неустанно обличал кровавый режим и кровавого тирана, но при этом за кровавый государственный счет ездил на литературные конференции и выставки за рубежом, да и от кровавых наград вроде «Заслуженный деятель искусства России» не отказывался.
Меня Тельцов невзлюбил сразу, с первой встречи, наверняка потому, что я не особенно им восхитился. Я тогда еще слабо ориентировался в столичной литературной тусовке, и не понял, что нужно в момент знакомства похвалить какую-то книгу сего маститого мужа, а лучше все его творчество в целом, выдавить из себя раба, а заодно пару ведер льстивой патоки, и тем самым обеспечить себе хорошее реноме.
Если эти двое узнают, где я сегодня был и с кем общался… нет, лучше даже не думать!
Я шлепнулся на стул — для посетителей обыкновенных.
— Здоров. — Тельцов небрежно сунул мне руку, похожую на свиной окорок, украшенный пятью сосисками, и продолжил монолог, до которых он был большой любитель, и даже не любитель, а профи: — Но как же можно издавать этого Фрола? Глупость же на глупости! Сравнить хотя бы с моим последним романом, «У попа была собака», где так тонко и вдохновенно использован прием кольцевой композиции, и сразу видно, кто тут мастер, а кто литературное быдло! Посконный же и двух слов не может связать, и вообще, кто он такой? — Тут рачьи, слегка навыкате глаза Тельцова преисполнились гнева, а усы зашевелились, словно щупальца агрессивного морского гада. — Лижет же задницу власти! Стыдно издавать его! Стыдно же!
— Но ведь продается, — заметила Пальтишкина. — И как. Пятерка в месяц улетает. Допечатывать не успеваем.
Тельцов запыхтел, побагровел, засопел — ему наступили на самую больную для писателя мозоль: пусть косвенно, но намекнули, что кто-то пишет лучше, чем он сам.
— Разве можно думать о деньгах, когда Россия страдает под гнетом беззаконной власти? Когда попраны идеалы свободы и демократии?! — загремел он, а Пальтишкина внимала ему с мягкой, но совершенно равнодушной улыбкой.
Она прекрасно умела делать деньги, и когда доходило до них, мигом забывала о каких-то там либеральных ценностях. Она издавала и переиздавала Посконного, ведь тот добывал в литературной шахте во много раз больше злата, чем Тельцов.
И если бы в этот кабинет принесли мемуары Бориса Борисовича…
Я ощутил себя очень неловко, словно нечаянно подсмотрел интимную сценку из чужой жизни. Да, Пальтишкина издала бы книгу президента, и ради нее остановила бы работу над всеми прочими проектами, забыла бы про всех свободных отважных творцов. Тельцов же, если бы ему сделали то же предложение, что и мне… согласился бы, не дослушав, ведь борьба с кровавым режимом это одно, а туго набитый собственный карман — совсем другое, понимать надо.
Нет, не может быть. Это я придумываю ерунду всякую.
— Фрол Посконный — язва на теле русской литературы! И мы, совесть России! — Тельцов потряс ручищей, и мне ярко представилась зажатая в ней пачка шекелей. — Обязаны! Обязаны сделать всё, чтобы исцелить страну от него! Мы должны осудить его! Изгнать! Заклеймить! Коллективное письмо составить! Я же готов набросать проект и стать первым!
При слове «первый» такая алчность загорелась в его глазах, что я вздрогнул.
И с ужасом подумал, что нет, никакая это не ерунда, что Тельцов борется с тираном не по зову души, а потому, что это со всех сторон выгодно — за границей тебя замечают, переводят и приглашают, отечественная богема на тебя молится, и вся твоя фронда не мешает доить страну, на которую ты так радостно льешь помои.
И негритянская работа по написанию мемуаров президента никак этому не помешает. Она просто сделает Тельцова богаче, он станет обличать власть еще яростнее, а себя, честного и неподкупного, примется любить и восхвалять еще истовее.
Хотя куда уж?
— Вот я, скромный литературный работник! — продолжал вещать он. — Недоедаю! Недосыпаю! Но я…
О том, как он недоедает, красноречиво говорило могучее брюхо, обтянутое дорогой рубахой в попугайчиках. А о недосыпе в обнимку с бутылкой коньяка или вискарика — красные глаза и набрякшие под ними мешки.
Радостями плоти Тельцов был изобилен — о да! — как и самой плотью.
В животе у меня заурчало, я вспомнил, что толком и не ел сегодня, и неприязнь моя к этому болтуну стала еще сильнее.
— Слушай, Денис, хватит. — На выручку мне неожиданно пришла Пальтишкина. — Подписывать ничего не буду. Ты какое хочешь письмо составляй. На «Горгоне» его выкладывай, на «Дожде» или «Эхе» зачитывай. Но я тут ни при чем. Разговор окончен. Стоп.
