Но с тех пор как Ростопчин ратовал за союз Российской империи с Французской республикой, возглавляемой Бонапартом, минуло шесть-семь лет… Положение Ростопчина во многом изменилось. Опальный сановник, с началом нового царствования находившийся не у дел, удалившись из столицы в Москву и терзаемый неутолимой жаждой деятельности, избрал для себя новое поприще: он выступал теперь в роли хранителя и защитника незыблемых традиций старины, вековых устоев, завещанного дедами порядка. С этих позиций ему было нетрудно, соблюдая необходимую осмотрительность, выступить сначала с осторожной критикой либеральных веяний нового царствования. Это было сразу же замечено и должным образом оценено всем консервативным, стародворянским лагерем. Тильзит дал возможность этому полуфранцузу, полурусскому, как называли Ростопчина современники[910], подвергнуть резкой критике политику сближения с Францией…
Что из того, что его утверждения, относящиеся к 1807 году, вступали в прямое противоречие с его же мыслями и словами, сказанными семь лет назад? Ростопчин знал, что ему будет рукоплескать вся проанглийская партия, все недовольные новым направлением политики. Он знал, что про него станут вновь говорить: «Он человек заметный».
Но ограничивалось ли недовольство только осмотрительным фрондированием в великосветских салонах Петербурга и литературными выходками, порой даже довольно дерзкими? Не шло ли оно дальше?
Современники допускали такую вероятность. Правда, сохранившиеся от той поры свидетельства принадлежат по большей части иностранцам, к тому же защищенным дипломатическими паспортами. Но это понятно: подданным российского самодержца изъясняться на такую тему было слишком рискованно.
Уже упоминавшийся граф Стединг, шведский посол в Петербурге, имевший самые широкие связи в русском обществе и всегда превосходно информированный, в донесении своему королю от 6 (18) сентября сообщал о крайнем негодовании, которое вызывает в Петербурге и Москве новая, профранцузская ориентация царя и его дружественное внимание к генералу Савари: «За все время, что я нахожусь здесь… я никогда не видел такого всеобщего недовольства»[911].
Стединг был послом в Петербурге с 1790 года, и за семнадцать лет, проведенных в столице империи, он многое успел повидать. Его слова поэтому заслуживают внимания. Двумя неделями позже, 28 сентября (10 октября), он снова доносил шведскому королю: «Недовольство против императора все более возрастает, и со всех сторон идут такие толки, что страшно слушать… Но ни у кого не хватает смелости дать понять императору ту крайнюю степень опасности, которой он подвергается»[912]. Это уже звучало весьма серьезно, а Стединг был не из тех людей, кто бросает слова на ветер. Действительно, в том же донесении он сообщал, что в беседах в узком кругу и даже на публичных собраниях часто обсуждается вопрос о смене царствующей персоны. «…Забвение долга доходит даже до утверждений, что вся мужская линия царствующей семьи должна быть исключена и, поскольку императрица-мать, императрица Елизавета не обладают надлежащими качествами, на трон следует возвести великую княгиню Екатерину»[913].
Итак, по сведениям шведского посла, недовольство тильзитской политикой Александра I осенью 1807 года зашло так далеко, что в кругах придворной знати шепотком заговорили об устранении монарха, о возможности восшествия на трон новой императрицы — Екатерины III.
Насколько обоснованны были эти сообщения шведского посла? На какие факты он опирался? Что давало ему повод для столь ответственных утверждений в донесении — не министру, а самому королю?
Вопрос этот нельзя считать до конца выясненным. Как уже говорилось, не обнаружены русские документы, подтверждающие эту версию; столь опасные бумаги (если они действительно были) обычно не сохраняются. Конечно, к не подтвержденным прямыми доказательствами сообщениям надо относиться настороженно. Вопрос требует дальнейшего самостоятельного исследования.
Но вместе с тем следует признать, что Стединг не Уитворт; он был вне закулисной борьбы, да и отношения между Россией и Швецией тогда, осенью 1807 года, еще не определились. К тому же за долгие годы пребывания в Петербурге он так укрепил свои связи с русским обществом, что по окончании русско-шведской войны вновь вернулся послом в Петербург: лучшего посла шведский двор найти не мог. Его свидетельства, повторим еще раз, не могут быть игнорируемы.
Тогда же, осенью 1807 года, маршал Сульт, находившийся в то время в Варшаве, переслал со своим адъютантом Сен-Шаманом, специально направленным в Петербург, перехваченное французскими властями письмо. Власти усмотрели в нем закамуфлированное свидетельство подготавливаемого покушения на жизнь царя. Письмо, адресованное неизвестным корреспондентом в Россию, при всей умышленной затемненности и загадочности выражений все же не оставляло сомнений в злонамеренности планов. «Разве среди вас больше нет ни П…, ни Пл…, ни К…, ни Б…, ни В…?»[914]— спрашивал автор письма.
