— Почему я вас не повесил на решетке площади Карусель? Но берегитесь, это еще не поздно! Вы, вы… — гнев его душил; он не находил, видимо, нужного слова и наконец выкрикнул грубо: — Вы дерьмо в шелку!
И крупными шагами он пошел к двери и с грохотом ее захлопнул[1018].
Когда все вышли и в соседней комнате Сегюр обратился к Талейрану с вопросом, почему так долго шло заседание, тот, погруженный в свои мысли, видимо не вслушиваясь или не понимая, о чем его спрашивают, ответил, думая совсем о другом:
— Есть вещи, которые никогда не прощаются.
На другой день к Талейрану пришел Савари. Талейран, видимо, ждал этого посещения и сразу поднялся.
— Что — в Венсенн или Гам? — спросил он.
— У меня нет никаких приказаний относительно вас, — отвечал герцог Ровиго. Он ограничился тем, что объявил: князь Беневентский лишен звания обер-камергера.
Странным образом Наполеон повторял ошибку Робеспьера. Бросив публично в лицо Талейрану обвинение, косвенно, через Талейрана ударив и по Фуше, он оставил того и другого на свободе. Более того, он сохранил за ними общественное положение, влияние, возможность безнаказанно приносить вред. Это значило сохранять в штабе армии на высших командных постах изменников и врагов. Наполеон в 1809 году не знал еще, что тот и другой изменники в самом точном значении этого слова. Но он уже достоверно знал, что они враги. Разве этого не было достаточно, чтобы их уничтожить? Император проявил странное великодушие или пренебрежение к опасности. Некоторые из современников расценили это труднообъяснимое поведение как слабость.
Талейран, убедившись, что ему не грозит ни расстрел, ни даже тюрьма, не стал терять времени. На следующий же день после страшной сцены у императора, в воскресенье, он нашел способ встретиться с глазу на глаз с Меттернихом.
Эмиль Дард, знакомившийся с неопубликованными документами Меттерниха в венском архиве, обнаружил предусмотрительно спрятанное среди второстепенных бумаг, зашифрованное особо секретным шифром донесение Меттерниха от 31 января, сообщавшее о беседе с Талейраном: «Он мне сказал позавчера, что час настал; он считает своим долгом вступить в прямые отношения с Австрией… Он сказал далее, что цели, преследуемые Австрией, являются и его целями и что ему ничего не остается, как вместе с нею восторжествовать или погибнуть»[1019]. Человек практического склада, Талейран в той же беседе, как доносил австрийский посол, попросил за оказываемые услуги несколько сот тысяч франков[1020].
Конечно, предложенные услуги были приняты. Но в моральном облике Меттерниха были черты, в чем-то сходные с Талейраном. Он был тоже не лишен практической жилки и трезво рассудил, что Талейрану в его рискованном положении не приходится особо выбирать. Вместо нескольких сот тысяч ему для начала были даны лишь сто тысяч. Остальные еще надо было заработать.
Тайное сотрудничество, установленное 29 января, продолжалось и до и во время войны. Предвидя, что, когда стороны вступят в войну, прямые сношения будут невозможны, Талейран договорился с Меттернихом и о будущем: было условлено, что секретные сведения (в обмен на золото) будут переправляться через банкира Бетмана, связанного с русским и австрийским правительствами[1021]. Талейран служил Австрии не за страх, а за совесть. Он переправлял в Вену самые секретные государственные документы: дипломатическую переписку с Петербургом, директивы послам, сведения о расположении войск, военные планы. Хладнокровно совершая эти беспримерные акты государственной измены, караемые расстрелом, Талейран в то же время писал Наполеону почтительно-восхищенные письма и, действуя, как обычно, через дам—.госпожу де Ремюза, госпожу де Лаваль, даже через королеву Гортензию[1022], старался вернуть себе расположение императора. Наполеон не отвечал на его письма и отверг домогательства дам; он перестал обращать внимание на Талейрана. Это, вероятно, было одной из его серьезных ошибок.
12 апреля 1809 года вечером, находясь в театре, в опере, Наполеон получил известие о том, что австрийская армия 9-го переправилась через реку Инн и что её передовые части вступают в Мюнхен.
Сообщение это не было неожиданностью для Наполеона. Почти два года Австрия готовилась к войне[1023], а начиная с весны 1809 года сосредоточила на своих границах столь крупные силы, приведенные в полную боевую готовность, что с часу на час надо было ожидать наступательных операций[1024]. И если Наполеон медлил и не начинал опережающих противника действий, то только потому, что политически для своего союзника России и для общественного мнения своей страны ему важно было, чтобы инициатива развязывания войны исходила от Австрии.
Он и в самом деле не хотел этой войны. Но война была начата; выбора не было, и, написав еще несколько писем во все концы света[1025], Наполеон в три часа ночи сел в походную коляску, и лошади помчали его на восток.
