Сама графиня Бертран была больна и редко навещала императора, к тому же у ее младшего сына Артура тоже было заболевание печени. Летаргическое состояние императора возрастало с каждым днем: если он выходил на прогулку, то воздух казался ему плохим и сырым. Он возвращался и обычно шел в бильярдную комнату, давая указание, чтобы все окна и двери плотно закрыли. Граф Бертран и граф де Монтолон сменяли друг друга, а во время их отсутствия с императором оставался я. У него пропал аппетит, любая еда казалась ему невкусной. Он ел только жареное мясо, и ему обычно подавали самую мягкую часть; он высасывал из мяса сок, будучи не в состоянии проглатывать само мясо. Бульон ему казался вкусным только тогда, когда он напоминал ему сок, что было вредно для его пищеварения; он принимал врача, не рассказывая ему о своем самочувствии.
Последний не скрывал серьезности состояния здоровья императора; он говорил об этом графу де Монтолону и гофмаршалу, уверяя их в том, что если император будет продолжать подобный образ жизни, то он не проживет более трех месяцев: необходимо было как можно скорее применить прижигающее средство. Эти господа настаивали на применении этой процедуры с такой настойчивостью, что они убедили Его Высочество испытать это средство на его левой руке. Сначала это прижигание, казалось, дало тот эффект, который ожидался доктором; после нескольких дней у него появился аппетит, а частые спазматические вздохи стали менее регулярными.
Однажды он почувствовал, что ему плохо наложили повязку, и днем вызвал доктора, но пришедший к нему Сен-Дени сообщил, что доктор отправился в город. «Он мог бы, по крайней мере, — заявил император, — сообщать нам, когда он отправляется туда, чтобы меня не оставляли одного в моем нынешнем состоянии здоровья». Его Величество подождал доктора еще час, затем, раздраженный болью, которую ощущал, сказал мне, что хочет сам сменить повязку. Я расстегнул ему фланелевую рубашку и, сняв с него халат и закатав рукав рубашки, добрался до нужного места. Ежедневно наблюдая за процедурой перевязки, я был уверен, что смогу сделать это сам. Приготовив все, что было необходимо для этой процедуры, с помощью графа де Монтолона, который держал руку императора, я удалил бандаж и снял кусочек наклеенного на рану пластыря, который полностью промок. Я промыл рану, подставив под руку маленький серебряный таз, приложил к ране свежий пластырь, затем наложил на него маленький кусок материи, сложенный вчетверо, поверх него бандаж и все это скрепил полоской пластыря. Император почувствовал облегчение. Я заметил, что рана, вместо того чтобы быть красного цвета, приняла фиолетовый оттенок. Императору понравилось, как я справился с процедурой, которую смог провести впервые в жизни и без помощи доктора. «В будущем, — заявил он мне, — ты будешь делать мне перевязку, я более не хочу, чтобы он дотрагивался до меня». И я продолжал делать ему перевязку до последних дней его жизни, пока рана от этого прижигания полностью не подсохла.
К этому времени губернатор сообщил нам, что корабль из Индии, которому предстояло забрать гофмаршала и его семью, находится в гавани острова Святой Елены; но гофмаршал решил не плыть этим кораблем, не желая оставлять императора в его нынешнем состоянии здоровья. Простояв несколько дней в гавани, корабль отплыл в Европу.
Так мы вступили в 1821 год, начало которого император увидел, но, увы, не был свидетелем его конца. Как и в предыдущие годы, он от всех принял новогодние поздравления. Тем утром, когда я вошел в его комнату, он лежал в постели. «Итак, — обратился он ко мне, когда я открыл ставни, — какой подарок ты собираешься преподнести мне?»
«Сир, — ответил я ему, — надежду очень скоро видеть Ваше Величество здоровым и покидающим климат, который плохо действует на вас».
«Это произойдет скоро, сын мой: мой конец близок, я не смогу долго протянуть». Я поспешил сказать ему, что это совсем не то, что я имел в виду, высказывая свое пожелание. «Будет так, — ответил он, с трудом вставая с постели, — как пожелают небеса».
