Император продолжал расспрашивать доктора Арнотта об одежде британской армии; насколько больны были пациенты доктора, которых он лечил в британском военном лагере; несли ли англичане больше потерь после сражения, чем французы. Д-р Арнотт ответил, что французские врачи были весьма знающими профессионалами, но он считает, что потери были большими со стороны французов. Император же считал, что дело как раз обстояло наоборот, и полагал, что проведенная должным образом ампутация спасала людей, которые в противном случае были бы потеряны для страны. «Это мнение, — заявил император, — которого придерживался Ларрей. Ваша пехота хорошо проявила себя в сражении при Ватерлоо и выглядела лучше, чем ваша кавалерия. У вас были бы хорошие солдаты, если бы вы знали, как вдохновить их, но ваше наказание розгами только превращает их в животных. Французскому солдату, способному глубоко понимать и давать оценку людям, нужен кто-то, кто бы затрагивал струны его души. Солдат, только что получивший несколько дюжин розог, не может захотеть отличиться перед товарищами. Мне рассказывали, — продолжал император, — что английский солдат настолько не заинтересован в повышении до чина офицера, что во время испанской войны, когда наблюдались большие потери, ваши солдаты с неприязнью относились к тому, что сержанты становились офицерами, потому что они не были джентльменами».
Графиня Бертран, не появлявшаяся в течение нескольких дней, пришла после того, как удалились доктора, чтобы осведомиться о состоянии здоровья императора. О ее визите я сообщил Его Величеству, который оставался наедине с гофмаршалом; император сказал мне, чтобы я поблагодарил ее. Когда уходил д-р Антоммарки, он выразил надежду на улучшение здоровья императора, которую не разделяли д-р Арнотт, а также д-ра Шортт и Митчелл[325], созванные для консультации днем в доме графа де Монтолона.
17 и 18 апреля император провел наедине с графом де Монтолоном несколько часов. Поскольку императору надоела вода, настоянная на лакрице, он понемногу стал пробовать другие напитки, выставленные на столике рядом с постелью, такие как лимонад, вода, настоянная на малине, и ячменный отвар. Граф Бертран пришел за несколько минут до появления докторов. Когда они вошли, император, сидевший в кресле, сказал мне слабым голосом: «Открой эту дверь в сад, сын мой, чтобы я мог подышать этим божественным воздухом. Бертран, — обратился он к гофмаршалу, — пойдите и сорвите мне розу. Воздух — это такая прекрасная вещь, — добавил он, обратив взор к небесам. Затем, взяв розу, он сказал, повернувшись в сторону д-ра Арнотта: — Нам мало того, что розы окружают нас, мы хотим наслаждаться ими еще больше и потому подносим их к своему лицу, подобно тому, как легкие, расширяясь, никогда не могут вдоволь надышаться чистым и ароматным воздухом. Нам нравится поближе подносить к себе розу, чтобы лучше насладиться ее ароматом. Что вы думаете по этому поводу, доктор? Мы здесь не очень-то избалованы».
Гофмаршал немедленно перевел высказывание императора, на которое доктор ответил следующим образом: «Воздух на острове Святой Елены не такой уж плохой. Развлечений и физических упражнений — вот чего вам не хватает».
«Вы имеете в виду могилу, доктор, ее не придется дожидаться долго; ваше правительство будет довольно». Император уже настолько ослаб, его физические силы настолько уменьшились, что не было сомнений в том, что он говорит правду. В обед он поел немного супа с желе и утром следующего дня побрился с большим трудом. Днем я передал графу де Монтолону список вещей императора, о котором он просил меня. «Ночь была такой же беспокойной, как и все предыдущие», — констатировал граф де Монтолон, покидая императора.
17 апреля, когда граф де Монтолон пришел намного раньше, чем обычно, император попросил его продолжить чтение книги о кампаниях Ганнибала. Д-ра Арнотт и Антоммарки пришли в 4 часа дня; император встал с постели и, опираясь на графа Бертрана, пошел к своему креслу, чтобы сесть в него. Из того, что ему было предложено на обед, император съел очень мало, и д-р Арнотт настоятельно просил его поесть еще. «Какой в этом смысл, — ответил император, — поскольку мой желудок все равно не держит пищу? Вы точно узнаете о моей болезни только тогда, когда вскроете меня».
