Когда я переписывал эти письма, меня удивило, что в одном из них в отношения меня было использовано обращение «господин», хотя граф де Монтолон хорошо знал о том, что император удостоил меня чести, присвоив мне титул графа в подготовленном им завещании. Граф де Монтолон сам говорил мне об этом до того, как император подписал завещание. В эти решающие минуты, когда смерть была на пороге, чтобы забрать того, кто был велик и добр ко мне, моя душа была далека от тщеславия. Когда граф вернулся, я молча вручил ему оба письма, которые он дал мне переписать. Единственное, что я сделал, это датировал их 25-м апреля, хотя на самом деле это происходило 29 апреля.
Если я рассуждаю об этих двух письмах, то только потому, что граф де Монтолон в своих двух книгах, опубликованных на острове Святой Елены, — где память часто подводит его, — пишет, что эти письма были продиктованы мне самим императором. Это не соответствует истине[329]. Черновики этих писем были подготовлены графом де Монтолоном: слово «господин» не предшествует моему имени ни в завещании императора, ни в его дополнительных распоряжениях к завещанию, и это так же верно, как и то, что в восьмом дополнительном распоряжении к завещанию, написанном после этих двух писем, говорится: «Я назначаю в качестве моих душеприказчиков г-д Бертрана, Монтолона и Маршана, а Лас-Каза или его сына моим казначеем». Когда появилась книга графа де Монтолона, я сделал ему несколько замечаний относительно допущенных в книге ошибок, и в частности именно об этом. Граф де Монтолон ответил, что эти письма были написаны моей рукой, поэтому он решил, что они продиктованы мне императором.
Днем пришли доктора в сопровождении гофмаршала. Император рассказал этим господам о своей бессоннице, которая оказалась для него полезной, поскольку он смог каждому из нас диктовать по два часа. «Я чувствовал себя таким сильным, — заявил он, посмотрев на д-ра Арнотта, — а сейчас уже нет. Я полностью истощен». Доктор, которому эти слова были переведены гофмаршалом, ответил, что истощение императора вызвано напряженностью его работы в течение четырех часов. В тот же вечер император много говорил, и его речь мне казалась несколько затрудненной. Между 8 и 9 часами вечера, несмотря на то, что все утро его было занято распоряжениями к завещанию и нежной заботой о сыне, император попросил у меня немного бумаги, чтобы что-то написать. Я ответил, что у меня есть бумага, хотя ее у меня не было, считая, что его мысли заняты чем угодно, но только не письменной работой. Однако через некоторое время он вновь спросил, есть ли у меня бумага. Я ответил, что она у меня есть, и взял находившуюся под рукой игральную карту[330] и карандаш. Он продиктовал мне следующие строки, которые я написал на этой игральной карте: «Я завещаю моему сыну дом в Аяччо и прилегающие к нему постройки, два дома с садами около соляных копий, всю мою собственность на территории Аяччо, которая должна приносить ему доход в размере 30 000 фунтов стерлингов».
«Я завещаю моему сыну…» — он остановился на этой фразе и сказал: «Я очень устал, мы продолжим завтра». Вместе с памятью жизнь этого великого человека убывала с каждым днем. Я слышал о собственности императора на Корсике, но она никогда не оценивалась в такую сумму. Бредовое состояние, проявившееся в этот вечер, часто повторялось до 5 мая, когда этот великий гений покинул земной мир.
