В десять часов тридцать минут императору подавался завтрак, обычно на маленькой подставке из красного дерева; первый прием пищи продолжался семь или восемь минут, хотя иногда он продлевался, и даже, как правило, продолжался довольно значительно. Это случалось, однако, только тогда, когда император пребывал в необычно добродушном настроении и хотел доставить себе удовольствие беседой с особо заслуженными людьми, с которыми он был давно знаком и которым посчастливилось присутствовать у него на завтраке.
Тут больше не было официального императора, каким он бывал на приемах; сейчас это был раскованный человек, ведущий себя как герой Италии, завоеватель Египта и прежде всего член Института. Из тех, кто приходил к императору во время завтрака, обычно были господа Монж, Бертолле, Коста (управляющий императорскими дворцами), Денон, Корвисар, Давид, Жерар, Изабо, Тальма и Фонтен (его главный архитектор). Как много благородных мыслей, как много возвышенных чувств находили выход в этих беседах, которые император привычно начинал словами: «Входите, господа, я закрываю дверь моего кабинета». Эти слова служили сигналом к действию, и было поистине чудесно наблюдать способность его величества соединять свою гениальность со всеми этими великими интеллектами, обладавшими такими разнообразными талантами.
Император, так великодушно обеспечивавший материально большинство генералов и проявлявший себя таким либералом по отношению к армии, император, перед которым Франция находится в неоплатном долгу за такие прекрасные памятники, не был щедрым в домашних делах. Он, возможно, напоминал тех суетных богатых субъектов, которые скрупулезно экономят на всем у себя дома для того, чтобы блистать вне его. Он дарил мало, если не сказать, что вообще не дарил подарков членам обслуживающего персонала двора; и даже первый день нового года проходил без того, чтобы он пытался развязать шнурок, стягивающий его кошелек. Когда я раздевал его вечером накануне Нового года, он спросил, ущипнув меня за ухо: «Итак, месье Констан, и что же ты подаришь мне в ответ на мой подарок?» Когда он впервые задал мне этот вопрос, я ответил, что готов подарить ему все, чего бы он ни пожелал; но должен признаться, что очень надеялся, что мне не придется раздавать подарки на следующий день. Судя по всему, мысль о новогодних подарках никогда не приходила ему в голову, ибо никому не пришлось благодарить его за них, и в дальнейшем он никогда не отступал от своего правила соблюдать домашнюю экономию. Кстати, коснувшись вопроса о щипках ушей, я должен сказать, что глубоко заблуждается тот, кто полагает, что Наполеон лишь слегка дотрагивался до этой части головы, — он щипал очень сильно и щипал еще сильнее в зависимости от улучшения своего и так хорошего настроения.
Иногда, когда я входил в комнату, чтобы одеть его, он подбегал ко мне, словно сумасшедший, с любимым приветствием: «Итак, месье шутник», — сопровождая эти слова щипками моих ушей такой силы, словно хотел, чтобы я заорал от боли; к этой нежной ласке он часто добавлял еще один, а то и пару шлепков по щеке — тоже с немалой силой. В таких случаях я был уверен, что он до конца дня пребудет в отличном состоянии духа и будет полон доброжелательности, чему я часто становился свидетелем.
В личных апартаментах император почти всегда выглядел бодрым и вполне доступным, в свободной манере разговаривая со слугами, спрашивая об их семьях, делах и даже развлечениях. Но стоило ему закончить процедуру одевания, как он становился суровым и задумчивым, принимая манеру поведения и облик императора.
Его величество изредка читал утром новые сочинения и модные романы; и когда книга ему не нравилась, он бросал ее в огонь. Это не означало, что таким образом уничтожались только слабые произведения; ибо, если автор не числился среди его фаворитов или слишком хорошо высказывался о зарубежных странах, этого было достаточно, чтобы приговорить целый том к сожжению. Я видел, как по этой причине император бросил в камин том с произведениями госпожи де Сталь, включавшими ее книгу «О Германии».
Если вечером он заставал нас, наслаждавшихся чтением книги, в салоне, в котором мы ждали часа отхода ко сну, то он рассматривал произведение, которое мы читали, и если обнаруживал, что это модный роман, то он без сожаления сжигался. Его величество редко упускал случай прочитать небольшую лекцию по поводу конфискации книги и заметить провинившемуся, что он сделал это, «так как человек не мог найти ничего лучшего для чтения, чем это». Однажды утром он заглянул к нам и бросил в пылающий камин книгу (кто был автор, я не помню), и когда Рустам нагнулся, чтобы вытащить ее из огня, император остановил его и сказал: «Пусть эта грязная вещь горит, это все, чего она заслуживает».
