Насколько я помню, вот как его величество высказался по этому поводу: «Когда господа спят, то и слуги должны спать, а когда господа просыпаются, слуги должны быть уже на ногах». Эти слова возымели действие; с того самого вечера, как только император оказывался в постели, все во дворце также ложились спать, и в половине двенадцатого никто уже не бодрствовал, за исключением часовых.
Мало-помалу, как это всегда случается, строгое соблюдение приказов императора ослаблялось. Но императрица по-прежнему не осмеливалась возобновлять ночные встречи с друзьями. Слова его величества хорошо запомнились г-ну Кола, консьержу павильона «Флора».
Однажды утром, примерно в четыре часа, г-н Кола услыхал непривычный шум и какие-то непрекращающиеся движения внутри замка. Предположив, что виной тому был проснувшийся император — и в этом г-н Кола не ошибся, — он поспешил, насколько это было возможно, одеться и отправиться на свой пост. Он находился на посту уже целых десять минут, когда император, спускаясь по лестнице вместе с маршалом Дюроком, заметил его. Его величество обычно с удовольствием отмечал точность в выполнении своих приказаний, поэтому он на минуту остановился и спросил г-на Кола: «А, уже проснулся, Кола?» — «Да, сир; я не забыл, что слуги должны быть на ногах, когда просыпаются господа». — «Кола, у тебя прекрасная память; это замечательно».
Все это было очень хорошо, и день для г-на Кола начался при самых благоприятных обстоятельствах; но вечером медаль, заработанная утром, показала свою обратную сторону. Император в то утро отправился осмотреть строительство канала на реке Урк. Очевидно, что он остался очень недоволен увиденным; и поскольку он вернулся во дворец в явно плохом настроении, то г-н Кола, заметив это, не удержался, чтобы не сказать такие слова: «Видно, случились неприятности». Хотя он сказал эту фразу довольно тихо, император услыхал ее и, резко повернувшись к г-ну Кола, сердито повторил: «Да, месье, ты не ошибся; случились неприятности». Император затем быстро поднялся по лестнице, а консьерж, опасаясь, что он сказал много лишнего, подошел к маршалу Дюроку, попросив его передать извинения его величеству.
Когда императрица проводила ночь в апартаментах императора, я, как обычно, приходил в спальную комнату его величества утром между семью и восемью часами и почти всегда обнаруживал, что августейшие супруги уже проснулись. Император обычно заказывал чай или настой из цветков апельсинового дерева, при моем появлении он немедленно вставал с постели, а императрица, смеясь, говорила ему: «Что, уже встаешь? Отдохни еще немного». — «Ага, значит, ты уже не спишь?» — отвечал его величество, переворачивая ее с одеялом и слегка хлопая по щекам и плечам, одновременно смеясь и целуя.
Через несколько минут вставала и императрица, надевая пеньюар. Она читала журналы или спускалась по маленькой лестнице, ведущей в ее апартаменты. Она никогда не покидала императора, не сказав несколько слов, выражавших трогательную и искреннюю любовь и самые добрые пожелания.
Любящая элегантную и простую одежду, императрица с сожалением признавала необходимость подчиняться формальным правилам государственного церемониала. Однако драгоценные камни она очень любила и разбиралась в них с большим вкусом; зная, что она к ним неравнодушна, император часто и в большом количестве одаривал ее ими; она обожала украшать себя, а еще больше появляться в них в обществе, вызывая восторг и восхищение окружающих.
Чрезмерно добрая, как всем известно, невыразимо благожелательная, щедрая до расточительности, императрица хотела сделать счастливыми всех, кто окружал ее. Она любила своего супруга с самозабвенным чувством, которое ничто никогда не изменяло и которое было таким же глубоким в последние минуты ее жизни, как и в то время, когда госпожа Богарне и генерал Бонапарт открыто признались друг другу в любви.
Жозефина долгое время была единственной женщиной, которую любил император, и в течение нескольких лет согласие, царившее в императорской семье, было поистине трогательным. Внимательный, любящий и полностью преданный Жозефине, император обожал обнимать ее за шею, за талию, слегка пошлепывать и называть «моя дурашка». Но, говоря по правде, все это не мешало ему быть виновным в некоторой супружеской неверности, не нарушая при этом своих брачных обязательств. Со своей стороны императрица обожала его, старалась угодить буквально во всем, предугадывала все его желания, удовлетворяя любые, даже мельчайшие просьбы.
