Над головой реформатора начинают сгущаться тучи. Сперанский вопреки инстинкту самосохранения продолжает планировать реформы. В отчете, представленном императору 11 февраля 1811 г., Сперанский докладывает: «Никогда, может быть, в России в течение одного года не было сделано столько общих государственных постановлений, как в минувшем. /.../ Из сего следует, что для успешного довершения того плана, который Ваше Величество предначертать себе изволит, необходимо усилить способы его исполнения. /.../ следующие предметы в плане сем представляются совершенно необходимыми: I. Окончить уложение гражданское. II. Составить два уложения весьма нужные: 1) судебное, 2) уголовное. III. Окончить устройство сената судебного. IV. Составить устройство сената правительствующего. V. Управление губерний в порядке судном и исполнительном. VI. Рассмотреть и усилить способы к погашению долгов. VII. Основать государственные ежегодные доходы: 1) Введением новой переписи людей. 2) Образованием поземельного сбора. 3) Новым устройством винного дохода. 4) Лучшим устройством дохода с казенных имуществ. /. Можно с достоверностью утверждать, что /.../ совершением их /.../ империя поставлена будет в положение столь твердое и надежное, что век Вашего Величества всегда будет именоваться веком благословенным».
Вроде бы не революция? Всего-то улучшение системы управления государством, без посягательства на основы. И продолжение тоже не угрожает переворотами и катастрофами.
Но раздражал сам факт изменений. И с чьей инициативы?! Какого-то безродного «поповича».
Недовольных, которым после реформ Сперанского приходилось шевелиться или которые что-то потеряли, набиралось немало. А ведь кто они? Дворяне или чиновники. Люди, близкие к власти, заметные и важные. Становой хребет государства, опора режима.
Реформы Сперанского откровенно были направлены на подготовку Конституции системы выборной власти. А этого почти все дворяне боялись, как бесы, по слухам, запаха ладана.
Были и идейные враги, в том числе сестра царя, Елена Павловна, и члены ее домашнего кружка, в том числе Н.М. Карамзин. Россия должна оставаться неограниченной монархией! Нечего смотреть на всякую там Европу! Никаких перемен! «будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам? Нет сомнения, что... крестьяне счастливее... имея бдительного попечителя и сторонника»[110]. Аргумент совершенно классический: накануне почти всякой аграрной реформы помещики уверяют, что без них крестьяне сопьются, «потеряют духовность» и вообще перестанут работать.
Капля камень точит. Александру постоянно доносили, что Сперанский позволяет себе о нем «непозволительные суждения». Все его дерзкие высказывания мгновенно передавались императору. Самым болезненным для самолюбия Александра были известия, что Сперанский смеется над ним. Что в действительности говорил Михаил Михайлович, а что нет — трудно установить. Вот что рассказывали — известно. Неосторожные упреки Сперанского в адрес Александра I за непоследовательность в государственных делах (или слухи о них) в конечном счете сделали отношение императора более сухим и сдержанным.
В канун же войны с Францией Сперанский был обвинен в шпионаже. Дело в том, что свою переписку с французскими юристами он и накануне войны не прекратил. Императору представили подборку писем Сперанского, в которых он критически отзывался о законах Российской империи и об императоре лично. Припомнили Эрфурт и встречи с Наполеоном. И обвинили в передаче французам «важных секретов».
В какой степени верил этому Александр? Трудно сказать. В 8 часов вечера 17 марта 1812 года в Зимнем дворце состоялась роковая беседа между императором и государственным секретарем. О подробностях беседы можно строить любые догадки, но известно, что Сперанский вышел из кабинета императора почти в беспамятстве и вместо бумаг стал укладывать в портфель свою шляпу. Император вышел из кабинета с очень расстроенным видом, произнес: «Еще раз прощайте, Михаил Михайлович».
В тот же день началась ссылка Сперанского, которая продолжалась до 1821 года.
Называлось это тогда «падением Сперанского». В действительности «упал» не только важный чиновник — подводился итог целому витку несостоявшихся реформ. Повторялось «дней Александровых прекрасное начало».
Интересно, что в народе мало верили в «измену» Сперанского. Скорее видели в нем заступника, погубленного дворянами, «...местами ходил, довольно громкий говор, что государев любимец был оклеветан, и многие помещичьи крестьяне даже отправляли за него заздравные молебны и ставили свечи. Дослужась, — говорили они, — из грязи до больших чинов и должностей и быв умом выше всех между советниками царскими, он стал за крепостных... возмутив против себя всех господ, которые за это, а не за предательство какое-нибудь, решились его погубить»[111].
