Для владык старого режима превыше всего стояли военное могущество и династический престиж — их власть по существу ни на что больше не опиралась. Поэтому, когда происходил сокрушительный военный разгром, полнейшее отчаяние толкало их в направлениях, которые иначе они даже бы не обдумывали, и именно поэтому появились реформистские движения, которые, как представляется, основывались не на образцах восемнадцатого столетия, а на либерализме и национализме будущего. Оставляя в стороне эфемерный австрийский эксперимент 1809 г., единственный реальный пример такого развития, которым мы располагаем, даёт Пруссия, перенёсшая в 1806 г. одну из самых страшных катастроф, выпавших на долю противников Франции. В Пруссии, как нигде больше, армию отождествляли с государством. Прусская армия была не только фундаментом прусской государственной и социальной системы — поскольку положение в равной мере дворян, бюргеров и крестьян по существу определялось соображениями военного порядка — но к ней ещё относились как к превосходящей все остальные армии в мире, и победа над Наполеоном повсеместно считалась неизбежной. Тем не менее, когда началась война, всё пошло по-другому. Хотя многие части по отдельности достаточно хорошо сражались, при Йене и Ауэрштадте основные прусские силы были разгромлены в обстановке самой постыдной неразберихи. Ещё хуже дело обстояло по мере того как разворачивалось преследование их французами по всей Германии, крепость за крепостью и по большей части остатки армии часто сдавались буквально горсткам неприятеля. Между тем не только полностью отсутствовало народное сопротивление, но местные власти повсюду без колебаний сотрудничали с французами (их, конечно, подталкивали к определённым действиям — так, губернатор Берлина заявлял:
