Даже офицеры, которых привычка нынешних европейских воинов сделала более распорядителями, нежели участниками битвы – даже они сражались как простые солдаты. «Вы сегодня очень разгорячились», – сказал один офицер своему другу, молодому человеку высокого сана, в то время как он, изломав две сабли, вооружался третьей. «Что ж мне прикажете делать? – отвечал ему молодой человек с приятной лаской. – Мы здесь для того, чтоб бить французов: ныне первым из нас тот, кто более убьет их». Сказавши сие, он опять бросился в середину схватки. Сир Джон Элли, распоряжавшийся наступлением, сам отличился чрезвычайной храбростью. Его окружило множество кирасиров; но он, будучи необыкновенно крепкого сложения, управляя с чрезвычайным искусством саблей и лошадью, быстро пробился сквозь толпу и истребил большую часть оной. Вообще обе стороны отличались столь необыкновенным мужеством и искусством, что раны и удары, наносимые ими в тот день, могут показаться невероятными или заимствованными из истории рыцарских времен: у некоторых тела были разрублены до самой поясницы, у других головы совсем отделены от туловища. Следствием сей схватки было то, что вся французская кавалерия легла на месте, а пехотная колонна, состоявшая из 3000 человек, сложила оружие – и была отправлена в Брюссель. Прибытие оной в город усугубило ужас брюссельских жителей. Они долго ожидали французов как победителей – и даже увидев их пленными, не могли рассеять своего страха. Продолжительный гул пушек уведомлял их, что сражение еще не кончилось и самый вид пленных, надеявшихся быть отмщенными, подтверждал это. Один кирасирский офицер особенно заметен был по своей гордой мине, прекрасной осанке и презрительной улыбке, с которой внимал радостному крику черни. «Император, – будто говорил он им, – сейчас будет здесь». Нахмуренные брови его и яростное движение руки- все выражало роковые последствия прибытия императора.
И действительно, сражение продолжалось с яростью, беспрестанно возрастающей, на миг оно затихло в центре и на правом крыле; но вскоре возобновилось еще с большим ожесточением. Атаку начали кавалерийские колонны, следовавшие одна за другой, подобно разъяренным волнам бурного моря. Бельгийская конница, выставленная вперед для сопротивления, обратилась в бегство и рассыпалась в величайшем беспорядке.
Первая артиллерийская линия наша, состоявшая из 30 пушек, была отбита французами, и канониры получили повеление, покинув пушки, отступить в середину пехотных каре; но неприятель не мог ни овладеть пушками, ниже сделать им какое-либо употребление. Тогда сцена сражения приняла необыкновенный вид: многочисленные корпуса французской кавалерии яростно устремились на малые каре нашей пехоты в намерении разорвать оные; но все усилия их остались тщетны.
Между тем конная артиллерийская бригада, находившаяся под начальством несчастного майора Нормана Рамсея, начала палить по колоннам. Они несколько раз подавались назад, но только для того, чтобы потом устремиться с новой яростью и напряжением, которое, казалось, почти несвойственным духу и силам человеческим. Всякий раз, когда французская кавалерия принуждена была отступать, наши артиллеристы из каре, в которых они находились в безопасности, прибегали к своим пушкам – и губительный огонь преследовал эскадроны, сражавшиеся в отступлении. Особенно достойны замечания два артиллерийских офицера, которые, выбежав из каре в ту минуту, когда отступала кавалерия, зарядили одну из оставленных пушек и выпалили по кавалеристам. Один французский офицер, заметив, что сие действие, будучи повторено несколько раз, произведет значительную потерю в людях, остановился подле пушки во время отступления своего эскадрона и замахнулся шпагой, как бы грозя английским офицерам, чтобы не приближались снова. Он был тотчас убит гренадером; но его великодушное пожертвование собой спасло большую часть его товарищей. Многие французские офицеры оказали подобное усердие к защите дела, в котором они, по несчастью, приняли участие с таким жаром. Один штаб-офицер, подведя солдат своих весьма близко к пехотному каре нашему, вдруг был оставлен ими, когда англичане открыли огонь. В критическом положении он бросился на штыки неприятельские, простирая руки и как бы ожидая пули, долженствовавшей поразить его. Он был тотчас убит, ибо в сию минуту войска не могли иметь никаких сношений.
