Дожив почти до восьмидесяти, я иногда разглядываю себя с некоторого отдаления, как человека знакомого, но не особенно близко. Вообще-то у меня нет привычки к самоанализу. Я тридцать лет зарабатывал на жизнь обновлением паркетных полов, разъезжая в одиночку на маленьком белом грузовичке «шевроле-спартан» с разнокалиберными шлифовальными машинами, ремнями, абразивными дисками всевозможной зернистости, с лаком и разбавителем в пятигаллоновых емкостях, с набором кистей разной толщины от солидной шестидюймовой до косо срезанной двухдюймовой для труднодоступных углов и затейливых порогов, и эта деятельность не располагала меня к слишком уж глубокому копанию. Балансируя на корточках на последних сухих паркетинах, как верхолаз-индеец на строительстве небоскреба, я научился ценить поверхность вещей, влажное блестящее второе покрытие от плинтуса до плинтуса. Все, что нужно теперь полу, — это двадцать четыре спокойных часа, чтобы высохнуть. Прекрасные старые полы Новой Англии, особенно из твердой желтой каролинской сосны, обычной для хороших домов столетней давности, и более современные шпунтованные покрытия из небольших дубовых или кленовых дощечек иной раз поражали количеством беспечно оставленных вмятин, следов сигаретного пепла и темных потертостей от синтетических подошв. Что, такие вечеринки и сейчас устраивают? В эту новую для себя профессию я бежал от романтического бесчестья, проработав пятнадцать лет гладкоречивым «белым воротничком», и взял за правило помалкивать, не высказывать суждений — даже в адрес клиента, опрометчиво вздумавшего принимать гостей через шесть часов после окончательной лакировки паркета в холле.
Теперь, выйдя на пенсию (древесная пыль оседает в легких, пары лака действуют на пазухи, несмотря ни на какие маски), я присматриваюсь к себе более пристально, слежу за собой, как за незнакомцем, который того и гляди начнет разваливаться. Иные из моих новоприобретенных привычек кажутся мне странноватыми. Вечером, когда зубы почищены, зубная нить использована, глазные капли закапаны и пора принимать таблетки, мне нужно, чтобы стакан был уже наполнен водой. Этому можно дать и рациональное объяснение: неудобно, сжимая таблетки в левой руке, правой возиться с краном и одновременно держать стакан. И все же дело не только в удобстве. Маленькое, но явственно ощутимое удовольствие, одно из немногих оставшихся в жизни, заключается в том, чтобы на беломраморной полке умывальника дожидался наполненный стакан, готовый помочь мне проглотить таблетки: противохолестериновую, противовоспалительную, снотворное, восполнитель дефицита кальция (по совету жены, от ночных судорог в ногах из-за веса одеяла). И это помимо глазных капель — ксалатана от глаукомы и систейна от сухости. В уборную среди ночи я иду с ощущением настоящего бревна в глазу, не какого-то там сучка. Раньше я не воспринимал этот евангельский образ так буквально.
Жена постоянно побуждает меня пить больше воды. Восемь стаканов в день — такова рекомендация ее врача, один из секретов неувядаемой женской красоты. От одной мысли меня тянет на рвоту: восемь стаканов — целые полгаллона, у меня из ушей польется. Но этот здоровый свежий глоток на исходе дня — дело другое, он стал для меня важен, стал необходимой мелочью: наполненный стакан у губ, таблетки во рту, вода уносит их вниз быстрей, чем я успеваю об этом сказать, но оставляет на языке вкус наслаждения.
Я думаю, наслаждение это связано с секундами утоления жажды в детстве, которое у меня прошло южнее, в пяти штатах от теперешнего. Там во всех муниципальных зданиях и универмагах были питьевые фонтанчики, в закусочных тебе, просил ты или нет, подавали стакан воды со льдом, в аптеках работали киоски с сельтерской для лечения всех недугов от похмелья до крапивницы. Я жил у деда и бабки, мальчик со стариками, из-за невзгод Депрессии полы в их доме были покрыты линолеумом, на кухне над глубокими раковинами из шифера нависали длинноносые медные, тронутые зеленью краны. Тогдашний мальчишка почти в любую минуту откуда-то куда-то мчался и испытывал невинную неутолимую жажду, а если не мчался, то накачивал толстые шины велосипеда, воображая, что это бомбардировщик, готовящийся спикировать на японский военный корабль. Наполняя чашку водой из старого крана, ты чувствовал связь с широким миром. Представлял себе подземные трубы, идущие сперва горизонтально ниже уровня замерзания, потом невидимо вверх, через подвал, сквозь стены, чтобы доставить тебе эту прозрачную влагу, которую ты ритмическими глотками отправляешь куда следует — «через горлышко в животик», как с особой искрой за бифокальными очками говаривал мой дед. Пока ты дожидался, чтобы вода стала похолодней, на меди каплями выступал конденсат.
