А вот судьбу игорного дома Давыдова уже знали все четыре князя, и она сильно отличалась от того, что думал сам новый счастливый владелец по этому поводу. Проиграет, как есть проиграет — причем как бы не самим Юсуповым, что держат там штат шулеров, нарабатывающих компромат и должников из чиновников.
В общем, подарки от Юсуповых — это как приливная волна океана на берег, воды которой все равно вернутся обратно. Кое-что все-таки останется на благодарной земле, и это примиряло князей с подарками.
Что до скепсиса по главному делу — то он непременно должен был уйти после того, как сработает главное зелье правды на Руси, высокоградусное и заставляющее выдать свои искренние потаенные мысли в виде бахвальства и случайных оговорок. Словом, пить князья собирались долго.
А раз так, то следовало все-таки завершить свадебные формальности.
— А не взглянуть ли нам на невесту, господа?! — довольно рявкнул Давыдов, украдкой потирая руку, которой перед тем попробовал галантно облапать симпатичную азиаточку.
Рука отчего-то онемела и посерела, но была уже обработана коньяком. К тому же была она всего лишь левой, да и рук было две, так что можно было попробовать удачи со второй симпатичной горничной.
— Просим! Просим! — поддержал он сам себя.
— Да, уважаемый хозяин, раз уж мы сговорились, то не явите ли вы товар лицом? — дипломатично произнес Долгорукий.
— Схожу за ней, — вежливо ответствовал Еремеев.
И степенно двинулся внутрь дома. Медленно и неспешно. Отчего-то только сейчас осознав, что дочка могла все слышать и уже повеситься.
— Дорогая, все не так плохо, как ты думаешь! — нервно провозгласил он, стоило забежать (кого уж стесняться внутри дома!) на женскую половину.
И было отчего нервничать, потому что все — абсолютно все, до чего касался взгляд, было покрыто толстым слоем сероватого песка, а где-то впереди пульсировал со скоростью испуганного биения сердца, пугая своей мощью, источник человеческой Силы.
— Дорогая, — постучался он в остов дверного косяка — некогда монолитного, но ныне будто побитого полчищем короедов, — разреши войти?
Но не дождавшись ответа, все-таки открыл створку и осторожно заглянул внутрь, гоня мысли о самой скверной причине молчания.
Взгляд тут же метнулся к люстре, но та — по счастью — оказалась на месте и даже целой, пусть и покорябанной прахом и покрытой пылью. Остальная мебель — шкафы, кровать, ковер и паркет пребывали в еще более ужасном состоянии, словно вышедшие из-под кисти художника, описывающего комнату в давным-давно заброшенном доме.
Дочь же стояла посреди комнаты в сером платье, повернувшись лицом к окну.
«Живая…» — выдохнул отец и, прикусив губу, попытался представить, как начать тягостный разговор.
— Что этот подлец задумал на сей раз? — безжизненно спросила дочь.
— Дорогая, я вынужден просить у тебя прощения. Но не торопись меня проклинать. — Еремеев остановился у самого порога и понурил плечи.
Не так он представлял выдачу старшей дочери замуж.
— Не жалей меня, отец. Кого он решил за меня сосватать? Убогого? Скопца? Серую ослицу?
— Все несколько хуже, — печальным голосом поведал он. — Самойлов посватался к тебе сам. Извини, но он хитростью выманил у меня согласие.
Девушка посмотрела за окно — как летает по двору хитрость в пятисотрублевых купюрах. А затем отчаянно выдохнула, словно сбросив тяжеленную ношу с плеч:
— Ну наконец-то!..
Во времена, когда атомные часы на орбите планеты будут определять секунду по периодам электромагнитного излучения в стабильном изотопе атома цезия, а ученые научатся корректировать зрение лазером с импульсом в пять фемтосекунд, все еще останутся два неведомых и непостижимых никакими хронометрами явления: это то, сколько на самом деле длятся «пять минут» на скоростях, близких к скорости света, и как долго могут длиться обещанные «пять минут», если переодевается девушка.
— Пять минут, господа, — вымученно улыбаясь, пробормотал Еремеев шестерым князьям, вновь торопливо возвращаясь внутрь дома.
Приходил он уже третий раз, и всякий раз эти пять минут оставались неизменными, а вот лицо отца семейства обретало оттенки обреченности.
На второй раз вместе с ним, вежливо поклонившись, ушли обе служанки, что закономерно усугубило ситуацию — всю еду съели, а новую нести стало некому.
С разговорами как-то не ладилось: уж слишком хорошим был момент, чтобы портить его обсуждениями любой политической или экономической ситуации. Потому что хорошее для одного непременно окажется неприятным событием для другого, а добродушное замечание запросто может быть воспринято как насмешка. Уж слишком разными были интересы людей, глубоко повязанных как с политикой, так и с экономикой — кому произвол императора, а кому пролоббированный за немалые деньги законопроект; кому наглое повышение цен и искусственный дефицит, а кому и сверхдоходы…
