Сама она расцвела и похорошела. Пиляев прислал ей очки, матушке они подошли распрекрасно. Теперь она порхала по дому с улыбкой, с удовольствием помогала на кухне Устине и даже снова взялась за вышивку. Мне никак не хотелось ее расстраивать, и я молчала и о головокружениях, и о бессоннице.
Вернувшийся Казимир застал меня в гончарной мастерской. Я разрисовывала чашки — и, признаться, получалось у меня весьма недурственно. Тонкие линии ложились легко и свободно, яркие краски радовали глаз и даже вензеля выходили на заглядение ровными.
— Мари, я привез тебе подарков, — сразу же сообщил супруг. — Был в Большеграде, попросил Ольгу сходить вместе со мной в пару лавок. Посмотри потом, хорошо?
— Да, конечно, — фальшиво улыбнулась я, снова ощущая себя заброшенной. — Посмотрю непременно.
— Рисунок очень хорош. Я привезу чашки, сделаешь весь сервиз?
— Разумеется, мы же об этом и договаривались.
— Ты сердишься, что я задержался? — проявил завидную проницательность мужчина. — Так уж вышло, моя золотая. Дел много было. Но теперь я только твой. Может быть, ты желаешь чего-то?
Я, конечно, желала, только вслух произнести все равно бы не посмела, и оттого напомнила довольно робко:
— Ты меня обещал научить на гончарном кругу лепить. Можно?
— Да хоть сейчас. Погоди только, переоденусь в старое.
И он в самом деле очень быстро вернулся. Надо же, я и не знала, что у Мира имеется подобная одежда: широкие портки с заплатами да ветхая линялая рубаха с рваным рукавом. Впрочем, рукава он закатал.
Покрутил круглый столик, достал из ящика ком глины, полил его водой. Помял в руках, потом кинул с силой на столик и велел:
— Садись вот сюда.
Я села.
— Снизу педальку видишь? Нажимай ногой.
Я заглянула под столик, узрела там несколько колес и кожаную веревку. Неуверенно качнула резную деревянную педаль ногой, обрадовавшись, что столик закрутился. Казимир принес табурет, сел сзади меня, прижимаясь со спины и обхватывая меня бедрами, заурчал на ухо:
— Крути. Руки вот сюда положи.
И накрыл мои задрожавшие пальцы своими крепкими ладонями.
Горячее дыхание щекотало шею, спиной я будто бы ощущала биение сердца Казимира. Его колени плотно обхватили мои бедра, вызывая неприличные мысли и желания. А под пальцами рождалось чудо! Бесформенный комок вытягивался, утончался, менялся. Совсем как я — рядом с Миром. Из обычной серой глины формировался кувшин. Казимир творил — и я почти в этом не участвовала. Я была лишь инструментом в его руках. Он управлял моими пальцами с такой легкостью!
— А дальше сама, — убрал вдруг руки.
— Я… не справлюсь.
— Я рядом.
Глина была податлива, откликаясь даже на самое легкое прикосновение. Прикусив кончик языка, я старательно лепила тонкое горлышко сосуда… Ровно до тех пор, пока мою шею не обожгло быстрое прикосновение губ. Вздрогнув всем телом, я успела убрать перепачканные глиной пальцы.
— Продолжай, у тебя отлично получается.
Несмело вернула ладони туда, на гончарный столик, за что была вознаграждена прикушенным ушком. Мужские ладони вдруг легли мне на грудь. Сразу и обе.
— Платье мне испачкаешь! — возмутилась я.
— Не-а. Я же маг. Уже очистил руки.
Опустила глаза, убеждаясь в истинности его слов. Одна совершенно чистая рука осталась на груди. Вторая поползла по бедру, собирая в складки тонкую шерсть юбки. Глиняный сосуд окончательно сломался под моими пальцами, но я почти не заметила этого. Куда больше меня интересовало, как далеко Мир готов зайти.
Я откинула затылок ему на плечо, прикрывая глаза и раздвигая колени. Моя покорность была немедленно вознаграждена тяжелым длинным вздохом. Пуговички на платье расстегнулись будто бы сами собой.
Рывком Казимир перевернул меня, усаживая себе на колени. Глаза у него были совершенно шальные. Я вдруг поняла, что и ему этот урок дался непросто. Пальцы в моих волосах, губы на губах. Жадный, собственнический поцелуй, от которого я сама размякла как та глина. Хотелось хватать его за плечи, гладить, трогать, стянуть с него наконец рубаху, но я лишь развела испачканные руки в сторону, опасаясь вымазать его.
Платье распахнулось до пояса, обнажая грудь. Я взвыла от разочарования.
— А ну хватит!
Он застыл, окаменел, не то испугавшись, не то обидевшись.
— Нечестно! — зашипела я. — У меня руки грязные, не могу к тебе притронуться!
— Это всего лишь глина, — фыркнул он. — Я ее люблю и ни капли не боюсь.
Но все же длинным движением пальцев провел по моим кистям, и глина ссыпалась с моей кожи, как иссохшая чешуя. Я тут же вцепилась в ворот его рубахи.
Теперь-то он позволил мне все: и исследовать, и ласкать, и наслаждаться каждым мигом близости. Я никогда не думала, что умею быть столь распущенной и жадной до удовольствия. А он, хоть и пытался быть осторожным и неторопливым, но все же забылся, сорвался. Мы оба получили то, что хотели.
Голова болела нещадно. В последние дни головные боли преследовали меня все чаще. Мы даже не поехали из-за этого на свадьбу к Симеону и Матильде Озеровым, впрочем, я туда и не хотела. Я там не знала никого.
