Две недели спустя он отправился в Асьенду Наполес в одиночку и встретился с доном Пабло. Они сидели тет-а-тет в официальной столовой Эскобара. Выражение лица Эскобара было мрачным, брови насуплены, и он непрестанно теребил усы. Агилар сложил руки на столе, не обращая внимания на бокал вина, поставленный для него. Эскобар к своему бокалу тоже не притронулся.
– Дон Пабло, – произнес Агилар, – хочу поблагодарить вас за щедрость и понимание в эти последние пару недель. Мне было нелегко, как вы, конечно, понимаете, но вы несколько облегчили мою ношу своими многими добрыми деяниями.
– Это меньшее, что я мог сделать, – отозвался Эскобар. – Я отдал приказ накрыть Кирогу и чувствую себя отчасти повинным.
Агилар молча согласился. Он так и думал с самого начала, но Эскобар хотя бы не пытался отнекиваться.
– Конечно, я не приказывал накрыть его там, в людном общественном месте. Я бы сделал это, когда он тронулся бы в путь, когда ушел бы с набитым желудком и, может быть, чуточку захмелевшим от вина.
Уж так, как скоро узнал Агилар, было у Эскобара заведено – стоило подумать, что он принимает на себя вину за какие-то злодеяния, как он деликатно перекладывал ее на чужие плечи.
Впрочем, от ответственности уклонялся не он один. Когда они выпивали на па́ру как-то вечерком, Монтойя заявил: «Не следовало ей работать в заведении, где едят преступники». Тот факт, что он и сам преступник – или что всякий раз по пути домой она непременно оказывалась в каком-нибудь месте, где есть преступники, – ему даже в голову не приходил. Да и вряд ли он вообще сознавал, что повинен именно он.
Но вина была на нем – все разыгралось у Агилара на глазах. У него не было и тени сомнения.
– Вы не виноваты, дон Пабло, – промолвил он. – Но Альберто Монтойя виноват.
– Вы уверены? – приподнял бровь Эскобар.
– Я сам видел. Я только что подъехал. Пытался проскользнуть мимо него, помешать перестрелке. Он пытался подстрелить кого-то у нее за спиной, но его прицел сбился, и он дважды попал ей в голову. Я опоздал. – Он уронил голову на грудь. – Пожалуй, я виноват не меньше других.
– Вы не спускали курок.
– Нет. Но я слишком запоздал, чтобы не дать его спустить. Это то же самое.
– Вовсе нет, – возразил Эскобар. – Мы знаем риски. Понимаем опасности. Но семья? Семья – главное на свете. Если что-нибудь подобное случилось бы с Татой, я был бы готов весь мир спалить.
– Именно это я и чувствую, – проронил Агилар.
– Чем я могу помочь?
– Вы уже и так сделали очень много.
– Но вы хотите чего-то еще. Иначе вас бы здесь не было.
– Вашего благословения, – выдохнул Агилар.
– Моего благословения? На что?
– Я хочу убить Монтойю.
Эскобар задумался над этим на несколько долгих мгновений.
– Вы уверены?
– Да. Он убил Луизу. Он должен умереть.
– Поверьте, я понимаю ваш порыв. Но он ваш друг. Ваш напарник. Я уверен, что он совершил это непреднамеренно.
– Я знаю, что непреднамеренно. Это неважно. Сделал же. Я не смогу жить, зная, что она под землей, а он ходит по земле.
– Понимаю, – кивнул Эскобар. – Да. Но есть проблема. Он один из моих. Он работал на меня дольше, чем вы, правду сказать. Оказывал мне услуги. И делал то, что приказывал я. Меня вы тоже хотите убить?
– Это приходило мне в голову, – признался Агилар. Слова чуть не застряли у него в горле, но он их все-таки выдавил. – Но нет. Вы не знали, что она там. А он знал, потому что я ему сказал. Вы даже не догадывались, что он может ее подстрелить. А он знал и все равно стрелял. Он не контролировал собственное оружие. Он опасен – не только для нее, но и для вас. Человек, неспособный управлять собственным огнем…
Он понимал, что мало-помалу достигает своего, подводя Эскобара к мысли, что это здравая идея.
Эскобар прищурился, и Агилар подумал, что совершил промах. «Он может прикончить меня прямо здесь, – пронеслось в голове. – Похоронить меня где-нибудь здесь же или скормить животным в зверинце».
Но вместо того Эскобар заявил:
– А я бы хотел. Я хотел бы прикончить и меня, и всех остальных, причастных к операции. Вы добрее меня, Хосе Агилар Гонсалес. Поведайте мне вот что… как вы намерены это осуществить? Быстро и безболезненно?
Агилар извлек нож из ножен.
– Вот этим. Не быстро. И не безболезненно. Я хочу, чтобы он знал, за что. Хочу, чтобы он просил прощения, молил о милосердии.
Эскобар снова кивнул.
– Поначалу я гадал, не слишком ли вы кротки для такой жизни, Хосе. Вы образованны. Большинство моих
