Принес я в жертву и другую свою гуманную мечту — веру в философию, утверждавшую, будто для личного счастья людей им надо забыть, что они — граждане: философию, отрицавшую роль народов, отрекавшуюся от родины... Нет, в родине, в одной лишь родине спасение людей!
От поэтической легенды — к логике и от логики — к вере, к сердцу — таков был мой путь.
Но что то, требующее уважения к себе, давно и прочно укоренившееся, запротестовало в моем сердце, проникнутом этой верой... Личные привязанности — последние препятствия, не остановившие меня при виде отечества в опасности. Пусть оно примет эту жертву! Все, что у меня осталось в этом мире, — мои привязанности — я отдаю Родине и, дабы она вернула себе былую слову Франции, возлагаю их на алтарь великой
Книга эта была написана в 1846 г. Это явственно ощущается во многих местах первой части. Нужно ли их изменять? Автор этого не думает.
За эти годы один мир успел рухнуть,[335] очертания другого мира медленно вырисовываются на горизонте. Изменить книгу, приспособить ее к нашим смутным временам, к туманному будущему значило бы лишить ее отпечатка времени, сделать ее неискренней, фальшивой.
К тому же самое главное, о чем говорится в ней, не изменилось. Все, что справедливо сказано в этой книге об инстинкте простых людей, о вдохновенных порывах масс, о голосе совести, идущем от чистого сердца, — не преходяще и навсегда останется прочной основой народовластия.
«Так называемые боги, гиганты, титаны (почти всегда — карлики) кажутся большими потому, что они обманным путем взбираются на покорные плечи доброго гиганта — Народа».
Ни одной из своих работ Мишле не писал
Написанная в 1845 г., на середине жизненного пути историка, она является как бы узловым пунктом всего его творчества. В этой книге особенно ярко отразились интересы и страсти, волновавшие французское общество накануне революции 1848 года. Определяя задачи, поставленные им себе при создании этой книги, Мишле писал, вспоминая свои выступления против клерикализма:
«В этих боевых книгах я был не настолько поглощен борьбой, чтобы, свергая алтари ложных богов, не намечать места для другого алтаря. Необходимо было в пылу борьбы, среди отрицания
Уже в этом кратком высказывании проглядывает своеобразие Мишле-историка, его огромный литературный талант, исключительная сила лиризма и чувства.
Жюль Мишле (1798-1874) — человек трудной судьбы. Сын мелкого типографа, разоренного душившими печать наполеоновскими декретами, он прошел суровую жизненную школу и рано познакомился с нуждой и лишениями. С двенадцати лет он вынужден был работать у наборной кассы в отцовской типографии. Рано обнаружившиеся блестящие способности сына заставили Мишле-отца отдать его в коллеж, хотя это было связано для семьи с большими материальными жертвами. «Мой разорившийся отец и больная мать решили, — пишет Мишле, — что я должен учиться во что бы то ни стало». С выдающимся успехом окончив коллеж Карла Великого и защитив в 1819 г. диссертацию о «Жизнеописаниях» Плутарха, Мишле с 1822 г. стал преподавать историю. Он приобрел огромное влияние на учеников своей неповторимой индивидуальностью и страстной увлеченностью предметом. По его словам, он еще в детстве проникся чувством истории при посещениях Музея французских памятников, при лицезрении гробниц Дагобера, Хильперика, Фредегонды. Настойчиво и упорно работая над собой, усердно изучая иностранные языки, штудируя исторические труды, классическую литературу, Мишле уже в 20-х годах заинтересовался философией. «Я испытываю необходимость сочетать философию с историей, — записывает он в том же 1822 г. — Они дополняют друг друга»[337].
