И все же наиболее значимым в докладе следует считать не подробно излагавшиеся преступления троцкистов и зиновьевцев, а иное. Дважды по ходу выступления Ежов подчеркнул, что троцкисты и зиновьевцы «активизировали свою работу в 1935–1936 гг., вернее — в начале 1936 г.».[163] Определение именно такой даты пика противостояния наиболее активной части партии и узкого руководства, подчеркивание ее как наиболее серьезного и опасного периода должно было быть понято участниками пленума однозначно. Слова Ежова прямо указывали на время завершения работы над проектом новой Конституции и публикации интервью Сталина с первым упоминанием альтернативности предстоящих выборов.
Заключал доклад Ежова раздел, названный «О троцкистах и правых антисоветских организациях», содержавший данные, полученные следствием, исключительно по отношению к троцкистам или тем, кого обоснованно к ним причислили. Ежов упомянул здесь об очной ставке Бухарина и Рыкова с Сокольниковым, которую провел он сам вместе с Кагановичем.
Вслед за выступлением Ежова слово тут же попросил Бухарин. Он вышел на трибуну для того, чтобы отмести от себя подозрения, однако начал он выступление с полной и безоговорочной поддержки Ежова в осуждении Зиновьева, троцкистов, с восхваления работы НКВД.
«Я знаю, что говорить сейчас особенно тяжело, потому что, по сути дела, действительно необходимо, чтобы сейчас все члены партии, снизу доверху, преисполнились бдительностью и помогли соответствующим органам до конца истребить вот ту сволочь, которая занимается вредительскими актами и всем прочим. Совершенно естественно, и из этого нужно исходить, что это есть основная директива, основное, что стоит перед партией».
Разумеется, основную часть выступления Бухарин посвятил самооправданию, не менее голословному, нежели предъявленные в его адрес обвинения. При этом он явно вынужденно должен был признавать, и неоднократно, свою активную роль в правой оппозиции:
«Я никогда не отрицал, что в 1928–1929 гг. я вел оппозиционную борьбу против партии… Я в 1928–1929 гг. нагрешил очень против партии. Это я знаю. Хвосты эти тянутся до сих пор. Часть людей, которые тогда шли со мной (Бухарин подразумевал здесь членов т. н. бухаринской школы — Марецкого и других. — Ю.Ж.), эволюционировали бог знает куда. Я этого не знаю, но я этого теоретически не исключаю… Ну я действительно в 1928–1929 гг. против партии грешил, когда я сделал свое заявление. Последнее из моих заявлений было заявление по поводу «организованного капитализма» зимой 1930 г.».
Заодно чистосердечно поведал Бухарин и о том, что дважды пытался защитить Радека — до и после его ареста обращаясь с письмами к Сталину.
Признавая, но лишь в далеком прошлом, и свое участие в оппозиции, и резкую критику курса, проводимого сталинской группой, и даже организацию, но опять же семь лет назад, совещания части членов ЦК у себя на квартире, Бухарин не забывал о своей защите. Однако практически единственным аргументом собственной невиновности он выдвигал результат очной ставки с Сокольниковым — публикацию во всех центральных газетах заявления Прокуратуры СССР о том, что «следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности». Упорно настаивал на том, что тем самым с него уже сняты все возможные обвинения и подозрения.
Наконец, как последнее, наиболее весомое подтверждение своей полной непричастности и к уже осужденным, и только арестованным, но не представшим еще перед судом, объявил, что никогда не стремился к власти.
«Бухарин: Неужели вы думаете, что я могу иметь что-нибудь общее с диверсантами, с этими вредителями, с этими мерзавцами после тридцати лет моей жизни в партии и после всего? Ведь это просто сумасшествие.
Молотов: Каменев и Зиновьев тоже всю жизнь были в партии.
Бухарин: Каменев и Зиновьев хотели власти, они шли к власти. Я ужасно стремился к власти? Что вы, товарищи!».
Завершил же Бухарин выступление слишком нарочитым признанием в любви, иными словами — в личной преданности Сталину:
«Я всегда, до самой последней минуты своей жизни всегда буду стоять за нашу партию, за наше руководство, за Сталина. Я не говорю, что я страшно любил Сталина в 1928 г. А сейчас я говорю: люблю всей душой!».[164]
