Дарнев волновался, он шире распахнул расстегнутый воротник гимнастерки, точно ему было душно, и откашлялся. Товарищи опустили головы. Бондаренко не отрывал задумчивых глаз от небольшого портрета Ленина, прикрепленного к стене над столом.
— Тут стишки какие-то, — сообщил Дарнев.
— Читай же, сказано тебе, — вставил кто-то нетерпеливо.
— Да, товарищи, — продолжал Дарнев:
Алексей вдруг почувствовал, что дальше он читать не может, голос его дрожал, срывался, горло сжималось, строки заслоняла пелена навернувшихся на глаза слез. Последующие две строфы он читал сбивчиво и запоминал лишь содержание их.
Мысли в голове путались и путали стихи. Слушавшие улавливали только несвязные отрывки.
— Дай сюда, — с досадой сказал Николай Коротков и вырвал из рук Алексея листовку. Дарнев очнулся, когда Коротков читал последующие строки. Первая строка повторялась:
Товарищи! Матери, отцы, сестры и братья! Трудно нам, очень трудно. Да пусть не страшат нас тяготы, а с еще большей силой зовут нас к святой жестокой мести врагу. Под знаменем Ленина, под водительством Сталина — смелее на бой, трубчане!
— Ну? — спросил Бондаренко, когда стихли оживленные разговоры в землянке. — Что скажешь, Алексей?
Дарнев молчал.
Тогда Бондаренко подал Дарневу донесение Шемета. В нем говорилось:
«Очень отрадно. Воздействие листовки со стихами исключительное… Народ воспрял духом, а гитлеровцы бесятся. Но мне-то каково, поймите. Почему действуете, минуя меня? С каких пор я потерял доверие? Да и делается все в лоб, с отчаянным риском. Так и провалиться недолго, все наши планы полетят. Пять человек уже схватили. Держатся хлопцы пока стойко, но кто скажет, что может быть. Меняем явки. Убедительно прошу не обходить меня…»
Так и не могли установить в тот вечер, кто писал эти незрелые еще, но страстные строки. Каждое слово их дышало простотой, душевным теплом, убежденностью, твердой верой и глубоко волновало сердца.
Дарнев присматривался к Васе Рослякову, молодому смуглому пареньку-комсомольцу с умными глазами и поэтической душой, недавно пришедшему в отряд из окружения. Со второго курса литературного факультета Вася ушел в Московское ополчение. Раненным очутившись в окружении, он направился прямо в Брянский лес к партизанам и попал к трубчевцам. Здесь он продолжал войну, сочиняя с автоматом в руках на досуге боевые стихи, песни, очерки, рассказы. Дарнев еще за неделю до Ленинских дней слышал, как Вася нашептывал стихи о Ленине. Он вспомнил даже несколько строк о недостатке времени для траурных минут.
— Скажи, Вася, ты писал? — спрашивал его Дарнев. — Зачем ты скрываешь, когда все признают, что это хорошо?
— Между нами говоря, я действительно написал почти такие же стихи, — ответил он, — но я никому их не читал и не показывал.
— Может быть, кто-нибудь подслушал?
— Может быть, не ручаюсь. Но, кроме тебя, никто не мог. Помнишь, тогда? Да и то несколько строк. Я здесь шептал, а там уже кто-то переписал… Вероятнее все-таки, кто-то написал… Значит, весь народ думает одинаково.
Выслушав Васю, Дарнев задумался.
Бондаренко поручил Дарневу отыскать таинственных союзников. Алексей пошел на явочную квартиру к матери.
— Не берусь, сынок, — ответила мать, когда он рассказал ей о поручении Бондаренко. — Да, пожалуй, и не следует стараться, можно напортить. Хорошие люди и сами найдутся…
И хорошие люди действительно нашлись. Вскоре Мария Ивановна передала сыну записку, свернутую в узенькую полоску, чтобы ее удобнее было проглотить. У Дарнева екнуло сердце, как только он, еще не развернув полностью записку, взглянул на почерк, настолько он был знаком ему: писала Вера, она просила указать место встречи.
Дарнев принес записку в лагерь и показал Бондаренко.
— Невеста? — спросил Бондаренко, прочитав записку.
— Да, — ответил Дарнев, понимая, что незачем скрывать от Бондаренко свои отношения с девушкой.
— И портрет хранишь? — спросил Бондаренко.
