Народники-беллетристы полностью

Живой о живом и думает. Физически и нравственно здоровым людям свойственно жить, работать, учиться, бороться, огорчаться и радоваться, любить и ненавидеть, но вовсе не свойственно плакать над неразрешимыми вопросами. Так и поступают обыкновенно люди, пока они здоровы физически и нравственно. А нравственно здоровыми они остаются до тех нор, тюка живут в здоровой общественной среде, т. е. до тех пор, пока данный общественный порядок не начинает клониться к упадку. Когда наступает такое время тогда сначала в самых образованных слоях общества являются беспокойные люди, вопрошающие: "Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?" — потом, если это болезненное состояние распространяется по всему общественному организму, недовольство собой и всем окружающим сказывается в самых темных его слоях; и там, как в интеллигентной среде, находятся "нервные" особи, одолеваемые "предсмертными", как выразился Гаврило, мыслями. Употребляя выражение Сен-Симона, можно сказать, что болезненное стремление разрешить неразрешимое свойственно критическим и чуждо органическим эпохам общественного развития. Но дело в том, что и в критические эпохи под этим стремлением задумываться над неразрешимыми вопросами скрывается вполне естественная потребность открыть причину испытываемой людьми неудовлетворенности. Как только она открыта, как только люди, переставшие удовлетворяться своими старыми отношениями, находят новую цель в жизни, ставят перед собою новые нравственные и общественные задачи, от их склонности к неразрешимым метафизическим вопросам не остается и следа.

Из метафизиков они снова превращаются в живых людей, о живом думающих, но думающих уже не по-старому, а по-новому. Можно и иначе вылечиться от той же болезни: уйти из той среды, которая навела вас на "предсмертные" мысли, забыть о ней, найти такое занятие, которое не имело бы ничего общего с вашей старой обстановкой. Очень может быть, что в приютившей вас новой среде окажутся свои "проклятые вопросы", но они будут вам чужды, и тюка они найдут доступ к вашему уму и сердцу, вы успеете отдохнуть, успеете насладиться известной степенью "бесчувственности". В подобном лечении посредством бегства не много привлекательного, но несомненно, что оно, при случае, может оказаться вполне действительным. Гаврило прибег именно к этому способу, и по-своему вылечился. Его вылечила не "метла", а просто перемена обстановки. Покинутая деревня перестала терзать его своими неурядицами, а вместе с этим пропали и "предсмертные" мысли.

Болезненное нравственное настроение, овладевающее крестьянином под влиянием современной деревенской обстановки, составляет также главную мысль другого рассказа г. Коронина — "Больной житель".

Герой этого рассказа, крестьянин Егор Федорович Горелов, подобно Гавриле, махнул рукой на свое хозяйство и почувствовал отвращение к деревенским порядкам, задумавшись все над теми же вопросами: "что к чему, зачем и к каким правилам?". Однако он пришел уже к довольно определенному и довольно конкретному ответу на этот счет. Из-под "власти земли" он выбился так же бесповоротно, как и Гаврило. Но он не одеревенел, не превратился в "идола". У него есть известная цель, к которой он и стремится по мере сил и возможности. "Разное бывает хозяйство, — отвечает Егор Федоров на вопрос, почему он предпочитает жить в батраках, а не в собственном доме. — Главное, чтоб в уме был порядок. Который человек полоумный и никакого хозяйства в душе у него не водится, тому все одно"… Странно звучат такие слова в устах русского крестьянина, и неудивительно, что, по замечанию автора, после разговора с Егором Федоровичем на многих из его односельчан "нападала тоска". Собеседник, выслушавший вышеприведенный ответ насчет хозяйства, не верил своим ушам. "Изумление его было столь велико, как если бы ему оказали, что его ноги, собственно говоря, растут вместе с онучами у него на голове". Он мог только произнести "вот оно как!" и с этих пор уже не расспрашивал Горелова, чувствуя к нему непреодолимый страх. Этот собеседник, очевидно, не утратил еще старой крестьянской непосредственности и жил, не мудрствуя лукаво. Это был своего рода Иван Ермолаевич, не упускавший, впрочем, случая зашибить копейку мелкой торговлишкой. Он не мог понять Горелова, который в свою очередь перестал понимать его и ему подобных. Установивши известный "порядок" в своем собственном уме, Егор Федорович стал сильно задумываться об участи своих односельчан. Слыхал он, "будто в губерниях насчет деревень наших хлопочут". Ему очень занятно было послушать, "что такое и в каком значении?" — и вот он решился идти на собеседование к учителю Синицыну. К несчастью, из их разговора вышло не больше, чем из разговора Гаврилы со священником. " — Насчет чего хлопочут в губерне? — приставал к учителю Горелов. — В каком значении житель-то наш? Слыхал я, что в мещане приписывают… или останется он на прежнем положении?