Нет, своим поведением он практически не выказывал своих чувств. Напротив, он старался вести себя так, словно ничего не произошло между ними тогда на кафедре. Но получалось у него это не очень хорошо. Юля ощущала исходящий от него холод. Даже когда он приветливо улыбался ей перед парами, она ощущала его ледяную внутреннюю броню. Это был барьер, который он сознательно выставил между ними. И теперь он уже не смотрел на Юлю в потоке студентов как раньше. Не смотрел по-особенному. Его взгляд больше не теплел, останавливаясь на ее фигуре. Теперь она была серой массой, массой, которой он должен был передать знания и уйти.
И тогда Юля разом поняла, чего она лишилась. Это осознание было внезапным, огромным, тяжелым и очень болезненным. Если раньше она почти не отдавала себе отчета в том, что учитель выделяет ее среди других, то теперь, когда он перестал это делать, все стало очевидным.
Он избегал ее старательно и очень изощренно. Улыбаясь ей перед занятиями или во время сдачи контрольных, когда она подходила к его столу, он словно говорил: «Ничего не изменилось между нами. Все хорошо». Но в этой улыбке была ложь. Его улыбка была так же лжива, как зимнее солнце. И после занятий он всегда убегал, чтобы не встречаться с ней. Чтобы избежать разговора. Чтобы не давать ответы на ее далеко не математические вопросы.
Но ничто в этом мире не может скрываться вечно. И когда Юля поняла, что Виктор Валентинович уходит с пар раньше, она тоже отпросилась пораньше. Она ждала его, высматривала. Она не хотела подходить к нему сразу, на крыльце. Территория университета бы только напугала и напрягла его еще больше, и никакого разговора не получилось бы. Поэтому Юля подождала, пока он спустится с крыльца, и неторопливо последовала за ним, держась на некотором отдалении. Ощущать себя шпионом было противно, но Юля не видела другого выхода.
Она нагнала его на остановке. Он увидел ее, и губы его приоткрылись, а брови взлетели вверх. Он испугался. Это было видно так отчетливо. В его глазах за толстыми стеклами очков застыл страх, который он не мог контролировать. А потом он вздохнул, и плечи его опустились. Он смотрел на Юлю со смирением, с которым смотрит смертельно больной на свой диагноз.
- Как долго Вы собираетесь избегать меня? – спросила Юля и сделала еще два шага вперед, встав почти вплотную к учителю. Теперь их разделяло лишь несколько сантиметров.
Виктор Валентинович не отступал. И взгляд его уже не был так холоден. Порыв апрельского ветра взъерошил его густые непослушные волосы. Виктор Валентинович сказал:
- Давайте не будем все усложнять, Юля. Пожалуйста, - он произнес это «пожалуйста» с такой мольбой, словно от этого зависела чья-то жизнь. Его или Юлина. Так и вышло.
- Почему «усложнять»? – прошептала Юля с не меньшей мольбой. – Ведь Вы тоже это чувствуете, так почему мы не можем…
Он перебил ее, как всегда перебивал, когда Юля начинала диктовать неверное решение уравнения.
- Мы не можем. Мы не должны. Только и всего.
- Но Вы ведь не любите ее! Вы несчастливы с ней! – не отступала Юля.
- Дело не в этом, - он покачал головой.
- Тогда в чем? – ее голос дрогнул. Юля понимала, что вот-вот может расплакаться и ненавидела себя за это.
- Ты же и сама понимаешь, - его взгляд снова сделался теплым, как раньше. Так он всегда смотрел на нее, когда их взгляды встречались в аудитории, или когда она заглядывала к нему на кафедру, а он отрывал взгляд от своих бумажек. Он смотрел на нее с нежностью. Никто и никогда за всю ее жизнь так больше на нее не смотрел. – Я слишком стар. А ты слишком молода. Никто не поймет, и мы будем страдать. Поверь мне, так и будет.
- Вы просто боитесь! Боитесь что-то изменить в своей жизни! – рассердилась вдруг Юля. Ей нужно было сердиться, чтобы не плакать навзрыд прямо на этой дурацкой остановке.
Все с той же нежностью и любовью он смотрел на нее. Так смотрят на несмышленого ребенка и на самую любимую женщину одновременно. Юля терялась. Она хотела обнять его прямо сейчас, но злость, растерянность, страх поднимались откуда-то из глубин ее сердца.
- Ты еще так молода, - повторил Виктор Валентинович. – Ты еще будешь счастлива с человеком, который не будет годиться тебе в отцы. Это пройдет, Юля.
Но как же он ошибся тогда! Как сильно ошибся. Потому что ничего так и не прошло.
- А вот и мой автобус, - взгляд учителя снова сделался бесцветным и пустым. – Мне пора.
Не говоря больше ничего, он шагнул в салон автобуса вместе с людской толпой, а Юля осталась стоять на остановке, в бессильной злобе и отчаянии сжимая кулаки. Через минуту автобус тронулся, но только когда он скрылся в пыльной дымке дороги, Юля позволила себе расплакаться. Она рыдала как маленький ребенок, взахлеб. Она не помнила, чтобы раньше вообще когда-нибудь так плакала, даже в детстве. К ней подошло несколько участливых женщин, спрашивая, что случилось, но Юля только махала на них руками, чтобы уходили.
Она не помнила, как дошла домой. На следующее утро она не могла встать с постели, и мать померила ей температуру – 39,6. Так Юля слегла на две недели с подозрением на пневмонию.
