Пасмурная Ангелина Львовна выползла из своих покоев, когда солнце клонилось к закату. Бледная, внезапно похудевшая и с лихорадочно блестящими глазами, она снова вызывала жалость. Да что же я за размазня такая? Вон, Вася — кремень!
«Завтракать будете, Ангелина Львовна?» — невозмутимо поинтересовалась наша домоправительница в пять часов вечера. И никаких вам — «Вы в порядке?»
Ну а я — «
«Мне бы патологоанатома, Евочка», — прошелестела Львовна с печальной улыбкой, пугая меня до чёртиков. И снова уплыла в свою спальню, так и не съев ни крошки.
Я просто не могла не позвонить папе. Но он меня утешил, туманно объяснив, что у Ангелины сегодня день памяти. Я, если честно, ничего не поняла, но если папа не волнуется, то мне-то с чего?
Папочка приехал только поздно вечером и привёз из аэропорта Диану. Ослепительная и магнетическая, она снова перевернула наш дом на уши. Даже Шамилю, который редко показывается из своей кухни, понадобилось раз пять прошмыгнуть мимо гостьи. Что уж говорить обо всех остальных обитателях дворца. И мой папочка снова смотрел на неё с восхищением, невольно вызывая во мне колючую ревность. Как она это делает? И можно такому научиться? Или для этого надо родиться такой же красивой?
Она улыбается мне мягко, а заметив недовольство на моём лице, легко обо мне забывает. Вот кто не станет искать расположения грозного Тимура Баева, а тем более его неуравновешенной глупой дочери. Эта невероятная француженка сама выбирает, кого ей одарить своим вниманием. Такую точно не поставишь на колени.
Какой уж тут сон, когда целый рой путаных и противоречивых мыслей не позволяют забыться даже на мгновение. Ох, всё равно же не успокоюсь! Надеюсь, Диана ещё не спит…
Диана смотрит на меня заинтересованным, но не насмешливым и не злым взглядом. Целую минуту смотрит молча и, наконец, отвечает:
«
Думаю, что под таким ведьмовским взглядом найдётся немало добровольцев, готовых отдать свою жизнь. А ради меня? Полагаю, только папа отважится. Ох… Но ведь о себе Диана тоже ответила. На край света поползёт… А я?..
Трижды переспав со своей болью, сегодня я проснулась в боевом настроении. Нет — не переболела. И сердце по-прежнему в клочья… Но зато появилась надежда!
Тёплые прозрачные струи воды приятно окутывают тело и, стекая по рукам, теряют чистоту и прозрачность, смешиваясь с чужой кровью. Поднимаю лицо к душевой лейке и отпускаю себя, поддавшись позорной слабости. Накопленные годами и надёжно запертые слёзы от самого себя не удаётся спрятать, смешав с потоком воды. Они обжигают лицо. Слабак. Делаю воду ещё горячее, уничтожая следы своей уязвимости.
Мне хочется смыть этот день и прошедшую ночь… и память выжечь. Вернуться назад — к озеру, к отзывчивой трепетной девочке, отдающей себя так неистово, кайфующей от меня, шепчущей слова, которым хотелось верить. И я верил. Ловил их губами, выпивал жадно и лечил свои раны, и ещё хотел слушать… И взять хотел очень много… И отдавать захотел… Впервые.
Кого мне винить теперь? Соседей? Обстоятельства, алкоголь, ярость?.. Всё это не катит под форс-мажор — это всё мой чёртов выбор. А хорошей папиной дочке оказалось плевать на обстоятельства и запреты, и на соседей моих полоумных, и на злость мою… Она ко мне пришла — такая ласковая и такая смелая…
«Я ведь твоя сука, Рома».
Не понял, не разглядел… Не заслужил. Прав Баев. Я бы убил на его месте. А он… Знаю, почему пощадил — ради неё, своей Лали. А я её… чуть не сломал.
Хорошо, что ушла. Кислород перекрыла, отрезвила.
«Не хочу прощать тебя, Ромка» — как удар под дых. Больно… Очень больно! Хорошо, что больно. Так правильно.
Напрягаюсь и сжимаю кулаки от неожиданно скрипнувшей дверцы душевой. Нервный ты стал, Темнов. И тёмный — очень тёмный. Я поворачиваюсь на звук — Янка. Заплаканная, несчастная и очень виноватая.
— Прости, Ромочка, — опускается передо мной на колени.
Чёрт! Как насмешка! Я ведь другую хотел в этой позе — чистенькую, желанную, преданную.
