Грустную тишину осеннего вечера снова нарушил звон колокола Рэнгэдзи. Для усталых, натрудившихся за день крестьян он звучал радостным призывом к отдыху. Те, кто ещё задержались на поле, стали торопиться домой. Вечерний туман окутал противоположный берег реки Тикума и почти скрыл очертания гор Косядзан. На западе небо окрасилось багрянцем, заходящее осеннее солнце кинуло на поля свой последний луч. Видневшиеся вдали рощи и деревушки подёрнулись сиреневой дымкой. О, как радостна пора юности, когда можно наслаждаться таким чудесным вечером, не испытывая никаких тревог и горестей. Томимый душевными страданиями, Усимацу ещё глубже воспринимал красоту окружающей его природы. На юге блеснула первая звезда. Её чистое сияние придало вечеру какую-то торжественность. Устремив взгляд на звезду, Усимацу брёл вдоль полей, думая о своей жизни.
«Что же это происходит? Почему я должен жить в вечном страхе? — подбадривал он сам себя, — Ведь я такой же член общества, как и другие. Я имею такое же право на жизнь…»
Эта мысль влила в него бодрость и успокоение. Усимацу оглянулся. Вдали в сумерках белели платки двух женщин, значит — семья Кэйносина всё ещё продолжала работать. В посвежевшем воздухе слышался мерный стук цепа, до него донеслись отголоски слов: «Собирай солому». Кто-то стоит, обернувшись к нему лицом, — не Сёго ли? Стемнело настолько, что уже нельзя было разобрать ни лиц, ни фигур — видны были лишь движущиеся тени.
У жителей гор принято при встрече с кем-нибудь после захода солнца говорить вместо «Добрый вечер» — «Устали?». Пока Усимацу добирался до городка, он непрерывно обменивался этим приветствием со встречными крестьянами. И когда он уже вышел к дешёвой харчевне на окраине — месту отдыха крестьян, — он опять услышал: «Устали?» Это оказался Кэйносин.
— А, это ты, Сэгава-кун! — остановил его старик. — Вот кстати встретились. Мне давно хотелось поговорить с тобой по душам. Не торопись, посиди вечерок со мной. Здесь самое подходящее местечко для беседы. Зайдём, мне нужно тебе кое-что рассказать.
Поддавшись уговорам Кэйносина, Усимацу вошёл следом за ним в харчевню. Здесь бродячие торговцы — днём, а вечером — крестьяне забывали свою усталость. В большом очаге ярко пылал хворост. У стены, выстроившись в ряд, стояли старинные кувшины с сакэ. У крестьян сейчас горячая пора, засиживаться здесь им было недосуг, поэтому харчевня большую часть времени пустовала. Заскочит какой-нибудь крестьянин, прямо не снимая сандалий, хлебнёт кружку сакэ и тут же исчезает. Место у очага оказалось в их полном распоряжении.
Подошла хозяйка и, вешая над очагом котёл, спросила:
— Вам чего подать? Может, хотите похлёбку или скумбрию — сегодня наловили… Подать скумбрию?
— Скумбрию? — Кэйносин облизнулся. — Скумбрию — это хорошо. А если ещё и похлёбку — так будет просто замечательно. В такой вечер нужно что-нибудь горячее.
Кэйносин весь дрожал от желания выпить. В трезвом состоянии он был довольно угрюмым и молчаливым, казался даже болезненно замкнутым. Хотя ему уже минуло пятьдесят, он выглядел моложе своих лет, и его чёрные волосы ещё не тронула седина. Перед глазами Усимацу снова возникла случайно увиденная им сцена на поле, и его охватила горячая волна сочувствия к этому неудачнику.
В очаге пылало яркое пламя. Над котлом поднялся густой пар, разнося вокруг аппетитный аромат. Хозяйка налила полный горшок похлёбки, согрела сакэ и поставила каждому на столик по бутылочке старинной формы.
— Сэгава-кун, ты когда приехал в Иияму? — спросил Кэйносин, то и дело понемногу подливая себе водки.
— Я? Да вот уже три года, как я живу здесь.
— Неужто? А мне казалось, что совсем недавно. Как бежит время! Да-а, у нашего брата осталась одна дорога — старость, а вот вам шагать и шагать вперёд. А ведь и я был когда-то такой, как ты. Всё думаешь, завтра, завтра; глядь, а тебе уже полсотни стукнуло, и ничего ты не достиг. А ведь я, знаешь, из самурайского рода — из клана Иияма, в молодости служил самому князю, а потом в Эдо как раз перед переворотом.[9] Как быстро меняются времена — перемена за переменой. Вот посмотри… Видишь, на берегу Тикумы развалины замка? Сейчас осталась одна каменная ограда. Она тебе ничего не говорит. А когда я гляжу на неё, вижу, как всё там заросло плющом и травой… Нет, мне не выразить словами, что творится у меня на душе. Теперь всюду на месте старых замков тутовые сады. Самурайство выродилось, гибнет. А если кто и уцелел, то перебивается кое-как, тянет лямку бедного чиновника или учительствует в школе, только и всего… Самые непригодные люди — это самураи, а ведь я один из них…
Кэйносин горько усмехнулся. Он осушил чашечку сакэ, прищёлкнул языком и протянул её Усимацу.
— Поменяемся!
— Давайте я налью вам, — предложил Усимацу, берясь за бутылочку.
— Э, нет, так не годится. Если уж подносить — так подносить, а если пить — так пить. Я думал, что ты совсем не пьёшь, а ты, оказывается, умеешь выпить! Первый раз вижу, что ты пьёшь.
— Да разве это называется уметь выпить! Ведь я на третьей чашечке готов…
