— Дело вот к чем, — он понизил голос, — у нас в школе довольно сложная обстановка. Я имею в виду наличие среди преподавателей таких чуждых элементов, как Сэгава-кун и Цутия-кун. С такими людьми единодушной работы в школе не наладишь. Говорят, что Цутия-кун собирается в недалёком будущем стать ассистентом сельскохозяйственного института. Так что он сам нас покинет. Труднее будет избавиться от Сэгавы-куна. Если бы только школа освободилась от него, тогда всё было бы в наших руках. Я во что бы то ни стало хочу убрать отсюда Сэгаву-куна и поставить тебя на его место. Со мной говорил об этом твой дядя. Он такого же мнения. Ну, что ты можешь предложить?..
— Я-я? — Бумпэй не знал, что ответить.
— Ты посмотри, как льнут к нему ученики. Вокруг только и слышишь: «Сэгава-сэнсэй,[17] Сэгава-сэнсэй». Может быть, всё это происходит потому, что Сэгава-кун к ним подлаживается? А подлаживается он к ним потому, что на это есть причины? Как ты думаешь, Кацуно-кун?
— Я вас не вполне понимаю…
— Гм… видишь ли… это сугубо между нами… Несомненно, Сэгава-кун мечтает полностью захватить руководство школой.
— Ну, нет, об этом он вряд ли думает! — рассмеялся Бумпэй.
— Ты говоришь, вряд ли? — недоверчиво заметил директор. — Почему ты уверен, что он об этом не думает?
— Да потому, что он ещё не в таком возрасте, когда думают о подобных вещах. И Сэгава-кун, и Цутия-кун ещё слишком молоды!
Это слово «молоды» вызвало у директора сокрушённый вздох.
С площадки через закрытое окно доносился глухой стук теннисных мячей. Игра была в разгаре. Бумпэй невольно прислушался. Директор взглянул в лицо молодого человека и снова вздохнул.
— Что у него на уме, у этого Сэгавы-куна?..
— Что у него на уме? — удивлённо переспросил Бумпэй.
— В последнее время, когда бы я ни встретил его, он всегда задумчив, о чём-то размышляет. Что же, по-твоему, заставляет его так задумываться? Не веяние же это нового времени?
— Нет, если Сэгава-кун о чём-то и задумывается, то совсем о другом. Вы, право, ошибаетесь…
— Тогда тем более непонятно. Значит, он думает совсем не о том, о чём в своё время думали мы. То, что нас занимало, для него не представляет никакого интереса. А чрезвычайно занимает Сэгаву-куна именно то, что было нам совершенно чуждо. Видимо, потому мы и не можем работать вместе. Неужели у всей молодёжи нового времени мысли так разнятся от наших?
— Не думаю.
— Ну, в тебе-то я уверен. Пожалуйста, не поддавайся этому дурному влиянию. Я готов сделать для тебя всё, что в моих скромных силах. В жизни надо помогать друг другу. Ведь так, Кацуно-кун? Да… Но с этими чуждыми элементами не так легко совладать. Нужно хорошенько пошевелить мозгами… Подумай и ты. Может, мы сумеем что-нибудь придумать… Всё, что тебе удастся узнать о Сэгаве-куне, непременно сообщи мне.
За окном опять послышались громкие возгласы играющих. Бумпэй взял ракетку и вышел. Директор открыл окно и стал наблюдать за игрой. Он был в том возрасте, когда человек ещё не настолько стар, чтобы ощущать собственную слабость, но уже утратил вкус к спорту, и любимая игра молодёжи — теннис — вызывала у него присущее его старым соотечественникам презрение. Он смотрел на увлечённых игрой молодых учителей и учеников с выражением, говорившим: «Ну, что за глупое времяпрепровождение!»
Ярко сияло осеннее солнце. Под его лучами подсыхала влажная земля. Лица играющих разгорелись. Бумпэй присоединился к играющим. Против него и молодого учителя играл Гинноскэ с учеником. И вскоре Гинноскэ — этот лучший игрок школы — был разбит наголову и вместе со своим партнёром сложил ракетки. Последовали звонкие хлопки и весёлые возгласы игроков: «Гейм!» Из окна учительской выглянули две молодые учительницы и захлопали вместе со всеми. Воспользовавшись минутным перерывом, ученики, которые, разбившись на группы, следили за игрой, наперебой кинулись к ракеткам; одной из ракеток завладел Сэнта. Другие бросились отнимать у него. Но Сэнта крепко сжимал ракетку, и им пришлось отступить. На лице у мальчугана было написано недоумение: как, отнимать силой? Теперь уже больше никто не пытался отнять у него ракетку, но никто и не выражал желание играть с ним в паре.
— Ну, идите же кто-нибудь! — рассердившись, понукали наблюдавших за игрой Бумпэй и его партнёр. Мальчики переглядывались и насмехались над смущённым Сэнтой. Никто не хотел играть с «этa».
Вдруг Усимацу, стоявший всё время в стороне, скинул хаори и взял ракетку. Все почему-то рассмеялись. Учительницы, наблюдавшие за игрой, тоже улыбнулись. Расположенный к Бумпэю директор стал следить за начавшейся игрой с интересом, явно не желая, чтобы победу одержал Усимацу со своим партнёром. Положение Бумпэя было более выгодным, потому что солнце было у него за спиной.
— Ноль — один! — послышался голос судьи Гинноскэ, стоявшего у сетки. Усимацу и Сэнта проиграли первый мяч. На губах у зрителей появились усмешки, казалось, они радуются неудаче Сэнты.
— Ноль — два! — громко крикнул Гинноскэ. Усимацу и Сэнта проиграли второй мяч.
— Ноль — два! — повторили некоторые зрители, чтобы всем было слышно.
