Как я этого боялась, но обманывать или отмалчиваться у меня не было права, слишком сильно виновата перед ним, и оскорблять еще больше очередным враньем не могла. Я начала говорить, чуть слышно, уставившись стеклянным взглядом на свои руки, потому что смотреть на него было невыносимо. Я говорила то, что должна была рассказать давным-давно, не доводя ситуацию до крайности, не дожидаясь, когда внешние обстоятельства безжалостно сомнут нас, не давая шанса на исправление. Говорила без утайки, рваными предложениями, потому что на длинные фразы не хватало кислорода. Каждое слово, словно ржавый гвоздь, который я заколачивала в крышку своего собственного гроба.
Артем слушал, не перебивая, и я чувствовала, как обжигал его неотрывный взгляд.
Не знала, сколько продолжалась моя исповедь, но мне она показалась нескончаемой. Под конец говорила, едва шевеля дрожащими губами.
– Тём, – из горла вырвался сдавленный сип, непохожий на мой голос, – я дура! Прости меня, пожалуйста. Да, вначале была игра, но сейчас все по-другому. Ты же знаешь…
Невольно замолкла, когда он удивленно выгнул брови:
– Знаю? – невесело хмыкнул он, и в глубине глаз проскочило что-то новое, чего никогда прежде не было, и что заставляло дрожать, вибрировать от стремительно разливавшегося по венам отчаяния, – нет, Кристин. Я не знаю. Я ни черта не знаю. И, если честно, уже не хочу знать. Мне больше не интересно.
Грудь сдавило. Он уйдет. Прямо сейчас.
– Артем! – получилось громко, жалобно, с упреком. – Не надо, не говори так.
Вскочив на колени перед ним, дрожащими ладонями прикоснулась к его щекам. Совсем близко, глаза в глаза, так, что внутри дрожь, ураган, цунами. Умоляла взглядом, просила прощения, пыталась донести, что он – это главное, что есть в моей жизни, самое дорогое. В ответ никакого отклика. Он лишь задумчиво рассматривал меня, спокойно, отрешенно, спрятав все эмоции.
Ужас пробирался под кожу. Его молчание разрушало, топило в безысходности, лишало силы. Любые мои слова нелепы, неуместны, не нужны. Своим молчанием он перекрывал кислород, гасил мельчайшие искры надежды на то, что можно спасти наши отношения.
Зорин медленно обхватил крепкими пальцами мои запястья и развел руки в стороны, убирая их от своего лица. В тех местах, где прикасался к коже, щипало, словно электрическими искрами. Я вздрогнула, вырываясь из его захвата, и снова бросилась на шею. Мое сердце билось, как сумасшедшее, все быстрее с каждой секундой, а ему хоть бы хны. Наоборот, взгляд с каждым мигом становился все холоднее. Артем хмурился, будто ему неприятны мои прикосновения. Хотя, наверное, так и было. Его, должно быть, тошнило от меня.
Боже, это нереально вынести! Когда на глазах умирают отношения, ставшие самой важной частью жизни. Когда хочется все исправить, спасти, но тебя встречает каменная стена спокойного отчуждения. И хуже всего понимать, что здесь только моя вина и больше ничья.
– Кристин, – он немного отстранился, отклонившись назад, – достаточно. Завязывай со всем этим. Хватит.
Не сдержав всхлип, отчаянно затрясла головой, сильнее прижимаясь к нему, будто мое отрицание могло что-то исправить.
– Отпусти.
– Нет, – снова отказалась, прилипая к нему всем телом, – ни за что!
– Кристина, вот эти все обжимания – они бессмысленны. Ты сама это понимаешь, не маленькая, – обхватил за плечи и буквально силой оторвал от себя.
Внутри тут же разлилось ощущение сосущей пустоты, будто в груди пробили дыру и засыпали в нее ледяные шипы.
– Тём, зачем ты так? – Я умирала внутри. – Я оступилась, да… Вначале. Ты не представляешь, как я жалею об этом. Но сейчас, ты ведь знаешь, чувствуешь, что у нас все серьезно, все по-настоящему.
– Тин, – все так же спокойно удерживал меня на расстоянии вытянутой руки, – я ничего не чувствую.
Как будто нож повернулся в ране. Он отказывался от чувств ко мне, отказывался от меня, от нас.
– Все что я тогда делала, говорила… Градов – это все чудовищная ошибка с моей стороны. Я идиотка… Была идиоткой с никчемными целями, убогими ориентирами. Но сейчас все изменилось! Я другая. Что мне сделать, чтобы доказать тебе это, Тём?! Я готова на все.
– Кристина, прекрати! Ничего не надо, – рубил на корню, – я больше не верю ни единому твоему слову. Рад бы, да не могу… и не хочу.
Убейте меня кто-нибудь, сил больше нет терпеть эту боль!
А самое страшное, что ему тоже хреново, гораздо хреновее, чем мне. Что у него внутри кипела обида, боль, разочарование. Все из-за меня. От этого еще хуже, противнее. Но так хотелось надеяться, что это еще не конец. Что нас еще можно спасти. Склеить осколки, залатать сочившиеся кровью раны.
– Тём, пожалуйста, дай мне шанс. Я попробую все исправить… Я… я сделаю все, что угодно… ради нас.
– Знаешь, в чем наша проблема? – чуть наклонился ко мне, протянул руку, медленно провел кончиками пальцев по скуле, по искусанным в кровь губам, отчего я задрожала, словно лист на ветру, а потом тихо, почти шепотом сказал: – Нас просто не было.
Сердце подскочило к горлу, а потом с невообразимой скоростью ухнуло вниз.
