— А бис его знает, — буркнул Семененко. — Гукали, не откликнулся.
— Когана вынесли?
— Не удалось. Сегодня ночью пошлю ребят…
Глушецкий нахмурился.
— Пойду докладывать полковнику, — вздохнул он. — Будет мне на орехи.
Он был недоволен результатом разведки и огорчен смертью трех разведчиков. Командир бригады строго взыщет за невыполнение боевого задания.
Взяв с собой документы, Глушецкий пошел в штаб.
Вскоре он вернулся с кислым выражением на лице. Устало опустившись на табуретку, сказал:
— Полковник накричал на меня, выгнал из капонира и запретил появляться на глаза до тех пор, пока не приведем пленного. Как на мальчишку кричал… Сколько в нем, однако, солдафонского, несмотря на ум и образование…
— Что ж, будем охотиться, — спокойно отозвался Уральцев.
— Сегодняшней ночью мы не сможем пойти, — задумался Глушецкий. — Нужно подобрать место для вылазки. Придется завтра.
— Кого думаешь послать?
— На этот раз пошлю взвод Крошки. И сам пойду.
— Пойду я, — предложил Уральцев. — А ты обожди до следующего раза. На окраине Станички есть у немцев «аппендикс». Помнишь, мы еще острили, что надо его срезать. У немцев там, по-моему, боевое охранение. Сегодня ночью мы понаблюдаем, а завтра нагрянем. Не возражаешь?
Немного подумав, Глушецкий кивнул головой.
Стало светать. Кок принес завтрак. Позавтракав, Глушецкий и Уральцев решили поспать несколько часов. Но тут в блиндаж вошел Семененко и доложил, что появился Зайцев.
— Где же он был до сих пор? — изумился Глушецкий.
— Блукал, — усмехнулся Семененко. — От страха забежал в соседнюю бригаду.
— Что с ним делать? — вопросительно посмотрел Глушецкий на замполита.
— Мне кажется, — сказал Уральцев, — что надо арестовать и судить за трусость.
— Я того же мнения, — согласился Глушецкий и приказал Семененко: — Арестуйте его.
— Есть, — сказал Семененко и сокрушенно покачал головой. — Верно люди балакают: маленькая собачка весь свой век щенок. Не треба было брать такого…
После его ухода Уральцев встал и начал ходить из угла в угол, размышляя вслух:
— Вот вражий сын, задал задачу. Этот красивый юноша, имеющий любящих родителей и сам любящий жизнь, начитанный и сообразительный, хочет, конечно, жить. Но сегодня он купил это право ценой жизни товарищей. У него любящие папа и мама, а у Когана жена и дети. Прощать нельзя! К трусам надо быть беспощадным. Но — расстрелять или отдать в штрафную роту проще всего. Стоит передать дело в трибунал, и с нас снимется всякая ответственность.
— А трибунала ему не миновать, — заметил Глушецкий.
Он испытывал сейчас против Зайцева злость, которая заглушала все остальные чувства.
— Мне хотелось бы его испытать еще раз, — признался Уральцев. — Ведь он неплохо воевал в первые дни десанта. Пусть посидит в яме сегодня и завтра, а потом я взял бы с собой и проверил.
— Это в нашей власти, — сказал Глушецкий. — Но подумай, как воспримут такое решение разведчики. У нас разные люди. Не покажется ли им, что за трусость мы не наказываем? Дурной пример заразителен. Не думаю также, чтобы командир бригады одобрил наш либерализм по отношению к трусам. Я не понимаю, что ты вдруг взялся мудрствовать, расчувствовался. Идет, Гриша, великая битва, трус — первый помощник врагу, щадить его не следует. Я сам хотел из Зайцева сделать человека. Но теперь вижу — поздно. Из-за него мы не выполнили приказ о поимке пленного. А «язык» сейчас нужен, очень нужен. Немцы что-то замышляют.
Уральцев в раздумье проговорил:
— Черт его знает почему. Может быть, и не стоит возиться с ним. Пойду поделюсь своими мыслями с начальником политотдела.
В полдень, когда Глушецкий и Уральцев пили чай, в блиндаж вошел капитан Игнатюк.
Не здороваясь, он обвел командира и замполита насмешливым взглядом и с ехидцей в голосе сказал:
— Поздравляю с ЧП.
— Если в этом есть нужда, поздравляйте, — хмуро отозвался Уральцев.
Глушецкий промолчал.
Оба недолюбливали Игнатюка. Его первый визит в роту разведчиков был отмечен тем, что он потребовал у старшины водку. Старшина доложил Уральцеву. Игнатюк не смутился, отозвал Уральцева в сторону и таинственно прошептал на ухо: «Для дела, понимаешь, надо, для дела». Уральцев подумал, что, может быть, Игнатюк прав, не следует у начальства требовать объяснениями разрешил старшине выдать. Вскоре Игнатюк опять потребовал у старшины две бутылки водки. Но на этот раз таинственный шепот на ухо не возымел действия на замполита. «Если для дела, идите к интенданту», — заявил он капитану. Он уже узнал, что Игнатюк требовал водку у саперов, у связистов — и все «для дела». Игнатюк обиделся, обозвал Уральцева чиновником. А вскоре командир бригады вызвал Глушецкого и сказал, что на него и Уральцева поступило заявление, в котором они обвиняются в трусости, в неумении вести политическую работу с разведчиками. Громов не любил доносчиков.
Глушецкому заявил, что заявление написал Игнатюк. «Будь с ним поофициальнее, не панибратствуй, продать может», — заметил полковник. С того времени Уральцев и Глушецкий встречали появление Игнатюка с хмурыми физиономиями и старались поменьше разговаривать с ним.