Когда пришел в себя, первой мыслью было: «Куда меня ранило?» Несколько минут он не поднимался, пытаясь определить, в какое место ранен. В голове шумело, по всему телу разлилась слабость. И тут его поразила тишина. «Неужели я оглох?» — испугался он. Но только так подумал, как услышал в соседней комнате разговор на немецком языке.
Превозмогая слабость, Уральцев поднялся, подошел к окну. Под окном стояла группа немцев.
«Попался. Как глупо», — подумал он и вынул пистолет.
Он перебежал в дальнюю комнату, прикрыл дверь и огляделся. На полу лежал мертвый матрос, тот, который не дошел два квартала до дома. Около стены увидел большое квадратное отверстие в полу. «Погреб», — сообразил Уральцев и, не долго раздумывая, полез в него. Лестницы не оказалось, пришлось прыгать. Как только ноги коснулись пола, кто-то схватил его за грудь и приставил к лицу пистолет.
— Кто такой?
— Свои, свои, — торопливо ответил Уральцев.
— Ах, это вы, майор. Проходите.
Уральцев шагнул в сторону и больно ударился о что-то головой.
Тогда остановился и спросил:
— Кто еще тут?
— Нас двое. Вы третий.
— У вас нет фонарика?
— Нет.
— А спички?
— Есть.
— Зажгите. Надо осмотреться.
Подвал оказался большим, выложен кирпичом. Почему-то в нем было сделано два уступа.
— Заляжем за тем уступом, — сказал вполголоса Уральцев. — Не будем подавать никаких признаков жизни весь день. Как наступит ночь, попытаемся выбраться.
— А если немцы заглянут в подвал?
— Придется подраться.
Наверху послышались шаги. Уральцев и оба матроса залегли за уступом. До них донеслись голоса немцев.
— А крышки от подвала не было? — шепотом спросил Уральцев у лежащего рядом матроса.
— Не видал.
Помолчали. Время тянулось медленно.
— Как ваша фамилия? — вполголоса спросил Уральцев.
— Александр Соловьев. В начале войны был минером на корабле.
— В морской пехоте давно?
— Второй год. Еще с Севастополя.
Уральцев спросил второго матроса. Тот молчал, уткнув голову.
— Он ранен, — сказал Соловьев.
— Рану перевязали?
— Не знаю.
Соловьев встал, приподнял матроса.
— Коля, как твоя рана?
Матрос тяжело дышал.
— Пить, — простонал он.
— Тише, над нами немцы.
У Соловьева уцелела фляга, в которой было немного воды. Выпив, матрос несколько мгновений молчал, потом обеспокоенно спросил:
— Вы меня не бросите?
— За такой вопрос, Коля, следовало бы тебе по морде дать.
— Выше колена осколком вдарило. Нога одеревенела, не могу идти.
— Ну и лежи, терпения наберись. Перевязал ногу?
— Ремнем перетянул выше раны.
Соловьев достал из кармана бинт.
— В которую ногу ранен?
— В левую.
— Давай забинтую.
— Штаны придется рвать.
— Черт с ними, новые получишь.
Неожиданно потемнело. Уральцев насторожился. Отверстие в погреб заслонила фигура немца. Видимо, его распирало любопытство-что там в погребе, нельзя ли чем поживиться? Какое-то время он раздумывал, потом стал спускаться.
— Затаитесь, — шепотом приказал Уральцев, вставая. — Дайте финку.
Он прильнул к кирпичному выступу: может, немец не заметит их.
Немецкий солдат постоял немного, что-то проворчал, вынул фонарик и шагнул к выступу, где находился Уральцев. В этот миг раненый матрос скрипнул зубами. Немец отшатнулся, вскрикнул и попятился. Уральцев рванулся к нему и вонзил в грудь финку. Вскрикнуть второй раз немец не успел. Соловьев сжал ему горло.
В отверстие просунулось сразу две головы и тут же отпрянули.
— Матрозен, — встревоженно крикнул кто-то наверху.
Уральцев вынул пистолет, решив стрелять в каждого, кто станет спускаться вниз.
Но никто больше в отверстие не заглядывал.
Несколько минут наверху слышались разговоры. Потом к отверстию кто-то подошел и заговорил по-русски:
— Матросы, вы в безвыходном положении. Предлагаем немедленно сдаться… И записаться в добровольческую армию генерала Власова.
— Ну и стерва, — со злостью процедил Соловьев.
— Выходите, — опять раздался голос. — Нечего раздумывать.
Несколько минут длилось молчание.
Уральцев слышал отдаленный гул боя, слышна была даже автоматная стрельба. Значит, бой идет все еще в городе. Крепко же держатся гитлеровцы. Наши, видимо, владеют только береговой чертой.
Молчание нарушил тот же голос, но сейчас уже озлобленный:
— Не сдаетесь, значит. Идейные, стало быть, коммунисты. Ну и сдыхайте собачьей смертью.
В подвал посыпались гранаты. Их осколки не задевали укрывшихся за выступом десантников, но стало трудно дышать от поднятой взрывами пыли и удушливого дыма.
«Нас не так-то просто тут взять», — подумал Уральцев, выглядывая из-за уступа после взрывов и наводя пистолет на люк в полу.
Еще несколько минут тишины. Наверху кто-то сказал:
— Капут матрозен.
Другой голос по-русски произнес:
— Выпьем за упокой их душ, чтоб им икалось на том свете.
Раненый матрос тихо застонал, попросил пить. Но воды не было. Соловьев наклонился к нему:
— Терпи, браток. Кусай губы, но не стони и не скрежещи зубами. Ты же моряк.
— Невтерпеж. В груди горит… Поверни меня на живот.
Оказавшись на животе, раненый зажал зубами пилотку и уткнулся лицом в пол.
— Как его фамилия? — спросил Уральцев.
— У него смешная фамилия — Небылица.
— С Украины родом?
— Кубанский, только не помню, с какой станицы.
— А вы откуда?
— Ростовчанин.