– Обидели человека, сволочи, – сказал Бодунов, – а он – обиделся. Вы заходите, познакомьтесь, некто Саша Рыбников, в далеком прошлом классный вор по кличке Свисток. Так вот, товарищ Рыбников за руку поймал одного фрукта, который зарывал в шлак, чтобы потом вынести с завода, кусок приводного ремня. А тот, с больной головы на здоровую (вор смекалистый), свалил все на Александра; покопались в биографии и вспомнили слово «рецидив». В отделение милиции, а тамошние пир… пин…; – Бодунову всегда с трудом давалось слово «пинкертон», – в общем, тамошние сыщики Александра доставили к себе. Ну, конечно, к этому времени наш Сашенька уже напился водки, это же закон: если несправедливость – напиться. Так, Саша?
И Иван Васильевич снова потрепал Сашку по голове.
– На врача хочу учиться, – угрюмо пробормотал Свисток. – Купил себе «Курс частной хирургии» – прорабатываю.
– Самоучкой?
– Ага, – ответил Александр. – Делов-то!
Из столовой принесли чай и огромную тарелку бутербродов с колбасой. Бодунов пил вприкуску, Свисток съел 12 (двенадцать) штук бутербродов. Чай Александр запил двумя стаканами воды из графина.
– На баню есть?
– Нету, – ответил Свисток. – Совсем мальчик пустой.
– Три рубля. Отдашь. Я не барон.
– А было – не отдавал? – обиженно буркнул Александр, – Или кто из нас вам не отдавал? Тогда поделитесь воспоминаниями – бывает, старые дружки, встречаемся.
– Для чего встречи?
– Поговорить – кого расстреляли, кто где сидит, кто на светлую дорогу жизни вышел.
– А разве выходят? – улыбаясь глазами, спросил Бодунов.
– Ваши – выходят.
– Кто да кто?
– А вы не знаете будто… Например, Мишка Удавленник…
– По фамилии!
– Лобазников. Он вешаться хотел, вы его разубедили. Кочегаром на «Ветеране». Опять же Дзюба, украинец, тот женился, ребенка заимел. Но это еще что, – оживился и заулыбался Свисток, – это мелкие семечки. А вот Зуб – это да!
– Какой Зуб? Зубков Юра?
– Ага. В цирке работает. Воздушный номер. Называется «Два Франсуа два». И еще «Франсуа и Франсуаза». Я как узнал, так прямо помешался, честное-пречестное. Ходил беспрестанно в Шапито. Ну кто мог подумать? Нормально, мальчичек по форточкам лазил, нам дорогу делал, а теперь про него в газетах пишут: «Блестящий фейерверк мастерства». Вы бы посмотрели, гражданин начальник; я скажу – он вам билеты пришлет. Даже расспрашивал про вас. Вообще, к вам у него отношение хорошее.
– Да что ты! – улыбнулся Бодунов. – Простил, значит, меня за то, что он воровал, а мы его ловили…
– Все пошучиваете! – сказал Свисток.
Едва он ушел, Бодунов принялся звонить по телефонам. На душе у меня было светло, хотелось кому-нибудь пересказать то, что я только что видел и слышал, хотелось рассказать, какое лицо было у Бодунова, как славно он посмеивался, как блестели его глаза, когда Свисток хвастался ему своими товарищами, «вступившими на светлую дорогу жизни».
Я постучал к знаменитому Колодею – грозе бандитов, начальнику первой бригады. Тот отлеживался на диване после сердечного приступа, в кабинете пахло медикаментами.
– Закурить нету? – спросил он своим характерным, насмешливым тенором. – Тут санчасть у меня изъяла все курево.
Колодей посмеивался над всем: даже над собственным смертельным недугом. Я начал ему рассказывать то, что переполняло меня, и вдруг испугался, что он посмеется надо мной. Но он вдруг сказал с гордостью:
– У меня тоже есть такие. Двое даже в армии служат, честь по чести. Послушайте, а вы знаете, за что у Ивана орден Красного Знамени?
– За Кронштадт?
– Это ясно. А как он его получал?
Откуда мне было знать, как получал орден Бодунов.
Колодей жадно и аппетитно раскурил еще папиросу и велел:
– Только ему – ни-ни!
– Конечно.
– Вот вручает Михаил Иванович нашему Ивану орден, а тот не берет. «Не могу, – говорит, – взять, я, – говорит, – писал об этом, но меня все-таки наградили. Я, – говорит, – Михаил Иванович, когда врывался в ворота крепости, был до того испуган, что хотел убежать. У меня сложилось намерение задать деру, но нечаянно я вбежал именно в ворота. И тогда я об этом нашему командиру заявил. И здесь повторяю!» А Калинин ему: «Если бы, – говорит, – моя воля, я бы тебе за твою правду еще дал награду. Носи на здоровье и никогда не снимай, попадешься без ордена – накажем!»
– Это точно? – осведомился я.
– Проверьте у Калинина, – хихикнул Колодей.
Забрав у меня последние папиросы, Колодей спрятал их в сейф – от медиков-сыщиков и лег вздремнуть. Иван Васильевич встретил меня невеселым взглядом, таким, что я даже спросил:
– Что случилось?
– Доклад надо делать товарищам женщинам восьмого марта.
– Ну и что?
– Не подниму. Для меня нет хуже – доклады делать.
– Подберете литературу…
– Зачем же рассказывать то, что всем известно? Это же стыдно.
Он все еще пытался соединиться с кем-то по телефону. Потом подумал и, пробормотав: «Авось большевистский бог не выдаст», назвал в трубку номер.
– Сергей Миронович, – сказал он подтянутым военным голосом. – Докладывает Бодунов, из уголовного розыска. Разрешите две минуты… Лично? Сейчас? Случаюсь…
Положил трубку, усмехнулся и сказал:
– Он такой. Не на той неделе, а сейчас. Ждите!
