В обычном московском дворе творятся удивительные вещи: то приезжая девочка обернется колдуньей, то одинокого ученого приворожит черной солью деревенская старушка, то оживут монументальные мозаики на стене дома… В этом сборнике рассказов — и ностальгия, и мистика, и детский фольклор, и вечные дворовые слухи. Здесь каждая старушка — ведьма, а каждый подвал заколочен не просто так.
Была у нас во дворе девочка Лида. Всегда приходила, если в классики прыгать начинали. Рассказывала, что нет у нее ни мамы, ни папы, а живет она в подвале. Там хорошо и тепло, темные ходы из подвала идут глубоко-глубоко под город, и по ним приползают к Лиде всякие забавные зверюшки. И кормят ее, приносят кто яблоко, кто сыра кусочек. Много всего приносят, иногда даже и мясо тащат, свеженькое, красное. Лида только не знает, чье.
— Сырое? — ужасались другие дети.
— Сырое, — кротко кивала Лида.
В нашем дворе все знали, что сырое мясо есть нельзя ни в коем случае, от этого заводятся внутри бычьи цепни и печеночные сосальщики. И горе тому ребенку, который украдкой попробует накрученный для котлет фарш.
Поэтому никого не беспокоило то, что Лида сильно пахла болотной тиной, а еще у нее почему-то не было лица. Только обтянутый глянцевитой кожей слепой овал, который обрамляла завязанная под подбородком шапочка.
Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что девочке разрешают есть сырое мясо.
Наш двор был довольно большим и располагался как бы на нескольких ярусах: земля в старом центре Москвы от начала времен не лежала спокойно, и всё тут бежит то под горку, то в горку. Вверху была булочная, внизу — река, а срединные земли населяли автолюбители, которые настроили там гаражей из проржавевшего листового железа. Двор окружали расположенные буквой «П» удивительно разномастные дома. Тут был и величественный дом с мозаикой на фасаде, и уютная сливочно-желтая «сталинка», и здания помоложе — скучные, просто кирпичные, — и спрятавшийся в самой сердцевине двора старинный особнячок, занятый ЖЭКом, и то, что звалось «бараком»: неведомо когда возведенная четырехэтажка, остроугольная и несимметричная, похожая на изъеденный мышами кусок сыра. В бараке были дощатые полы, и люди обитали там в коммуналках с бесконечными гулкими коридорами и общей кухней, где в клубах супового пара скандалили плохо различимые женщины. Барак считался неблагополучной территорией, и детям запрещали туда ходить — особенно с тех пор, как там нашли человеческий торс.
Владлена Яковлевна, легчайшая пергаментная старушка, жившая в одной из барачных коммуналок, отправилась однажды ночью «в уборную», как она деликатно выражалась. И обнаружила там, в желтом свете единственной лампочки, восседающее на унитазе мужское тело. Точнее, один торс — без рук, ног и головы, прекрасно развитый, гладкокожий, словно высеченный из молочного мрамора — и ярко-алые, влажно поблескивающие раны на месте утраченных частей тела оттеняли его матовую белизну. Торс был так безупречно прекрасен, что Владлена Яковлевна до самого рассвета просидела напротив, застыв в благоговейном созерцании, и только ранним утром, когда к санузлу потянулись остальные обитатели коммуналки, поднялся крик и вызвали милицию.
Милиция увезла торс, и дальнейшая его судьба осталась нам неизвестной. Обсуждая шепотом эту историю, дети из нашего двора нет-нет да и вспоминали рассказы девочки Лиды о том, что крысы кормят ее свеженьким красным мясом…
На третьем этаже кирпичного углового дома, который одним боком примыкал к дому с мозаикой на фасаде, а другим — к дому с аркой, жил одинокий Лев Вениаминович. Казалось, что всегда он был немолод, и всегда заворачивал длинные жидковатые волосы в «гульку» на затылке, и всегда носил шерстяной берет. Мы из года в год не могли понять, чем же он зарабатывает себе на жизнь: Лев Вениаминович то строчил ночами в тетрадях, а потом их выбрасывал, то уезжал на конференцию в Пермь, то целыми неделями не выходил из дома, все время, очевидно, посвящая размышлениям. Поэтому решено было считать его философом. В холодильнике у него обычно хранились огурец, несколько сморщенных сосисок и крутое яйцо, оставшееся после поездки в Пермь, но Льву Вениаминовичу хватало. Был он, как многие ему подобные созерцатели с «гулькой» под беретом, бессребреником и аскетом и питаться мог буквально святым духом, заедая его огурцом.