Ожидая Михаила Ивановича, в доме прибирались: мыли полы, стелили тряпичные дорожки и обязательно чистили речным песком большой медный самовар-ведерник.
— Миша любит чаевничать. Посидит с нами за столом да порасскажет, что делается в Питере, — говорила мать Калинина, Мария Васильевна.
Как-то по осени, было это в 1912 году, приехал Калинин усталый, бледный, но веселый. Ходил по огороду и что-то напевал. Побывал в гумнах на молотьбе, съездил на мельницу. Наприглашал к себе верных друзей-односельчан из Воронцова, Шевригина, Никулкина. Сидели они за самоваром, да только на уме-то был не чай: обсуждали запрещенные книги, готовили листовки. Сидели и не подозревали, что за оврагом, под старыми ветлами, спешились полицейские. Неизвестно, как бы дело обошлось, да полицейские встретили ребятишек и спрашивают:
— Эй, вы, покажите-ка нам, где дом Калинина!
— Это какого?
— А того, что из Питера наезжает.
Ребята переглянулись, смекнули, чего от них хотят, взяли да и показали на избу деда Василия Бычкова, а сами побежали предупредить Михаила Ивановича.
Избу Бычковых оцепили. А дед Василий тоже себе на уме. Сидит на лавке да шелушит стручки гороха. О чем его ни спросят, он «ась» да «ась», и затянул время-то. Михаил Иванович людей из дальних деревень выпроводил от себя задним двором, а вот с листовками не знал, что делать. Полицейские уже стучат в дверь, а он все мешкает. И все же находчивость не изменила ему: снял он крышку с самовара да в самовар листовки и спрятал. А потом на трубу надел конфорку и поставил чайник.
Мария Васильевна открыла дверь.
— По приказу его величества, — завопил один из полицейских, высокий, сухой, как жердь, — пришли произвести обыск!
— Сделайте одолжение, — вежливо ответил Михаил Иванович, отошел к окну и стал протирать очки.
— Во время обыска отлучаться никому не разрешается.
— Постараемся. Мы вот тут с соседом чайком займемся, — с некоторой веселостью ответил Михаил Иванович.
На каждом обшарили одежду, потом в горнице и в сенях начали вскрывать коробки, опрокидывать кадушки, корзины.
Мария Васильевна с зажженной свечой повела полицейских в чулан, в погреб, в подполье. Полицейские поглядывали на Калинина: беспокоится или нет? Коли волнуется, тут и искать надо.
Михаил Иванович ничем себя не выдавал, переговаривался с соседом об урожае нынешнего года, о том, что хорошо бы заиметь на паях молотильную машину.
К тому времени Калинин не одну ссылку отбыл, и все же спокойствие ему давалось нелегко: найдут листовки — упекут в Сибирь.
Особенно усердствовал маленький юркий полицейский. Он вызвался даже на чердак слазить. Лестница под ним зашаталась.
— Осторожнее, — как бы участливо сказал Калинин.
Полицейские долго рылись, копались, а уехали с пустыми руками.
После их отъезда Михаил Иванович долго подсушивал на стекле лампы и разглаживал листовки.
— Миша, может, самовар-то свежей водой налить? — спросила Мария Васильевна.
— Спасибо. Ты у меня молодец, мама! — сказал Калинин и поцеловал мать.
Часто бывало так, что мать Михаила Ивановича, пожилая женщина, летом одна принимала на себя все заботы по хозяйству.
— Право же, откуда только сила и здоровье берутся, — говорила она.
Следом за жнитвом — молотьба. Пока стоит сухая погода, надо успеть перевезти снопы с поля, сложить в стога, вычистить и выровнять ток. Скрипят телеги с возами, лошадь за лошадью. Клубится по дороге пыль. По всем гумнам, во всю ширь Верхней Троицы, с края и до другого края вырастают малые и большие стога. Каждый копошится на своей усадьбе. Урожай невелик, но требуется уложить рожь, ячмень и овес по отдельности.
Поздно вечером к дому Калининых пришел сосед Александр Моронов. Старые и малые звали его дядя Саша. Дивились: зажиточный он мужик, а все лето босой, в одной ситцевой рубашке с расстегнутым воротом. На коричневой, загорелой груди виднелся крест.
— С кем, Мария Васильевна, будешь смолачиваться? — К матери Михаила Ивановича он был всегда уважителен.
— Как и прежде, хотелось бы, дядя Саша, с твоей семьей. Живем крыльцо в крыльцо. Амбары и сараи рядом.
— Да вот как бы на молотьбу приехал сын твой. Тогда какой разговор: только с твоей семьей, как и допрежь.
— Может, и приедет. Пишет из Питера.
Михаил Иванович, жалея мать, приезжал на покос. На короткое время приехал и на молотьбу. Все страдные работы по крестьянству не миновали его. Он пахал свои полосы. Жал серпом, косил в лугах по реке Медведице. Говорил:
— Всякая работа имеет свой трудовой ритм. Особенно этот ритм чувствуется в молотьбе. Встать в четыре цепа — игра, а в шесть цепов — музыка.
Однако же с приездом, увидав на гумне соседа, в этом году заявил другое:
— Будем смолачиваться, дядя Саша, по-новому. Купим на паях молотильную машину. Маленькую, двухконку.
Моронов сильно расстроился:
— Напрасно тебя ждал. Откуда мне иметь такой капитал. У тебя что ни месяц на заводе — заработок.
— Скотины на дворе убавь. Через год восполнишь. Спины у нас с тобой не железные. Не согласишься, буду искать кого другого в партнеры.
