К каким только фокусам я не прибегала, пытаясь заманить ее в свою постель! Ногтями проделала дыру в матраце, достала соломинку и долго-долго водила ею взад и вперед, пока наконец кошка не прибегала поиграть. Я ловко хватала ее и, крепко держа одной рукой, гладила другой. Минда царапалась, вырывалась, потом вдруг успокаивалась под моей лаской. Я щекотала ей шейку, нашептывала нежнейшие слова, умоляла помурлыкать.
Кошка смягчалась, делала вид, что соглашается, но, едва мои руки чуть-чуть ослабляли хватку, она, зашипев мне прямо в лицо, вырывалась и, царапнув на прощание, удирала.
Брат выкидывал ее из коляски, но она опять возвращалась, укладывалась поуютней и мурлыкала.
Я же снова и снова пыталась заманить ее, даже засыпала в неудобной позе, свесив руку до полу.
— Эта девчонка даже спать по-человечески не умеет! — сердилась мама.
А я поняла, что силой заставить полюбить себя нельзя, даже кошку.
Всерьез школа началась для меня только со второго класса, до этого — одна забава. Новая учительница постарше наших матерей, у нее строгое лицо, очки. Она не понравилась нам, мы ей. Ей не удавалось это скрыть, да и к чему? Но мы вынуждены были делать вид, будто радуемся ее появлению.
Недружно, одна за другой, мы встали, захлопали нарты, пеналы полетели на пол, опрокинулось по меньшей мере пяток чернильниц, из наших отдохнувших глоток понеслось нестройное «Приветствуем вас» — нечто среднее между птичьим щебетом и змеиным шипением.
Учительница скривила физиономию и принялась учить нас вставать, садиться и скандировать хором.
Она стояла на кафедре, и мы поняли, что на нас вот-вот спланирует ястреб, выбрав себе в жертву цыпленка. Это пани учительница разглядывала с высоты наши головы. Несколько девочек еще носили косички, большинство же были коротко острижены под горшок, некоторые с челочками, у многих волосы заколоты или завязаны бантом.
— Все будут ходить в школу гладко причесанными, — сказала пани учительница, — заколки оставьте дома, челки убрать! С завтрашнего дня непременно надевать фартуки.
Голос у нее был скрипучий, властный. Я поняла, что началась война. И сразу на два фронта.
— Фартук? А зачем? Мало мне возни с твоим платьем? Еще и фартук стирать, да? Я бы ей показала, этой твоей учителке. И в парикмахерскую? Еще чего? Я что, деньги краду, что ли? Пускай папа тебя пострижет!
Подравнивание челки — одна из самых ужасных экзекуций моего детства. Я зажмуривалась, ежилась, как только ножницы начинали лязгать у моего лба, а на нос сыпались колючие волоски. Я просто с ума сходила от страха и отвращения. У папы стрижка получалась неважно. Приходилось все время подравнивать лесенку, все тело у меня чесалось, а результат был ужасающий. Вместо челки в разные стороны торчали короткие перья.
Фартук мне мама купила черный, люстриновый, чтобы не сразу загрязнился, платье я большей частью носила темно-синее — этот цвет считался школьным. Темная одежда самая практичная, лишь по воскресеньям мы надевали светлые блузки или пристежной воротничок.
На белье экономили — и у папы воротнички и манжеты были пристежные, я таскала их два раза в месяц в чистку. Вечером папа никогда не ходил в форме, надевал костюм и пристегивал чистый воротничок и манжеты. Рубаха была спрятана под пиджаком.
Пани учительница утверждала, что мы должны ежедневно принимать душ или хотя бы мыться в тазу, но наши мамы душа в глаза не видали и до сих пор вполне обходились тем, что просто ополаскивали руки и лицо. Детям полагалось еще мыть шею и уши. Мамы уступали врачу только в том случае, если ребенку грозила смертельная опасность, не менее, но отнюдь не собирались потакать капризам какой-то тронутой учителки.
Мы купались по субботам, и это было целое событие. Корыто у нас удивительно коварное. Оно пропускало воду сквозь все свои невидимые щели. Пока щели затягивались, маме приходилось по нескольку раз подтирать в кухне пол. Она подставляла под журчащие струйки ведро и таз, но вода находила все новые и новые щелки. И лишь после того, как наше деревянное корыто разбухало, его перетаскивали в комнату. Зимой комнату необходимо было сначала протопить, но печка была такая же шутница, как и корыто, и гореть почему-то отказывалась. Ее топили только по субботам, и за неделю она просто отвыкала от работы. Мама на чем свет кляла и корыто, и печку; перепачканная сажей, мокрая, пропахшая керосином, она остервенело звала папу.
А папе стоит только нахмурить брови, как в печке уже начинает потрескивать огонь и корыто перестает протекать.
— Встань в уголок и не трогайся с места! — приказывает мама, собираясь притащить чугун с кипятком. Сначала вода слишком холодна, потом чересчур горяча, и, пока ее доводят до нужной кондиции, я в сыром углу выбиваю дробь зубами. Тепло держится только у самой печки.
Наконец настает сладостная минута, и я могу влезть в корыто. Мама непрестанно подливает то теплую, то холодную воду, она пренебрегает законом Архимеда, и вода хлещет на крашеный пол.
