В первую майскую неделю начали отмечать Праздник матерей. У воинственной красной гвоздики появился соперник — спокойный и нежный яблоневый цвет. Пани учительница обожала свою старенькую мать и не упускала ни единой возможности, чтоб поддержать в нас любовь к родителям, особенно к матерям.
Она никогда не разрешала петь в школе песни, которых нет в школьном песеннике, называя их «избитыми». Но одну она все-таки в школу впустила, правда не в класс, а лишь в раздевалку гимнастического зала.
— Хотя она избитая, ты ее, Либушка, все-таки спой!
И Либушка затянула: «Мамочка, мама, я бы пошел…» И пани учительница не смогла сдержать слез.
Новый праздник, словно специально созданный для нее, она горячо приветствовала: мы учили стишки, читали трогательные истории о самоотверженных матерях и неблагодарных детях.
В субботу пани учительница долго внушала нам, что все мамы должны получить в день праздника цветы. Необязательно розы или гвоздики, любой букетик, пусть самый маленький, все равно он доставит маме радость.
— Дети, кому из вас не по карману купить цветы, поднимите руку, я вам дам денег. Я не смогу заснуть спокойно, если хоть одна мать моей ученицы останется без цветов.
Пани учительница не преувеличивала, она действительно не смогла бы заснуть. Мы ей верили.
Подняли руки самые бедные девочки. Пани учительница дала каждой по кроне. Она говорила столь убедительно, что ни одна из них не осмелилась бы истратить деньги на что-либо иное.
Я понимала, что не смогу попросить деньги у мамы, и пошла встречать папу.
— У мамы праздник? — недоверчиво протянул папа. — Почему же я об этом ничего не знаю? Наверное, это у торгашей праздник, чтоб карманы набить потуже? А?
Я пожала плечами.
— Пани учителка сказала, что мы должны подарить своим мамам цветы.
— Ну, если должны, значит, должны.
Папа ничего не жалел для мамы, но на сей раз расщедрился на пять крон с большой неохотой. Я грустно потащилась на базар. Здесь уже стояли три девочки из нашего класса, но цена на цветы головокружительно подскочила, и на крону нельзя было купить даже самого маленького букетика.
Мне тоже не повезло, мне показалось глупым поднести маме букет из одного нарцисса да березовой ветки.
— Знаете, девочки, в Трое цветы почти задаром!
Божка училась хуже всех в классе, у нее был вечный насморк и силища, как у борца. Девочки ее побаивались, но я решилась и села с ней рядом, за одну парту. Она ни разу не обидела меня и даже взяла под свое покровительство. Божка списывала у меня все, что можно списать.
Это ей пришла в голову столь замечательная идея, и мы отправились в Трою. Естественно, пешком. Из своих пяти крон я заплатила за перевоз. Мы долго тащились по берегу, но так и не нашли подходящего садоводства. Вскоре мы увидели сад, Божка забралась на ограду, утыканную осколками бутылок, и нарвала охапку сирени.
Потом мы уселись на травку и разделили сирень на четыре великолепных букета. На обратном пути заблудились, пришлось попетлять. Я, правда, нюхом почуяла Влтаву, но наш путь все время преграждали то заборы, то поля. Потом мы случайно наткнулись на садовника, и он продал нам за гроши остатки привядших тюльпанов.
Даже оплатив обратный перевоз, я сэкономила две кроны. Букет и так был хорош, а когда я его искупала в воде, он стал просто прекрасен.
Зато увяла я. Стемнело. Мне вдруг пришло в голову, что не слишком красиво дарить маме украденные цветы, и все добрые пожелания, которые я в уме приготовила, показались дурацкими.
— Господи, я помираю от страха, а ее все нет! Куда ты запропастилась? Где ты взяла цветы?
— В Трое.
— В самой Трое? Скажи, Христа ради, как же ты перебралась через реку?
— Переплыла, — усмехнулся папа.
Честное слово, атмосфера не слишком подходящая, чтоб читать четверостишье: «Дорогая маменька, услышь мое послание…» — и дарить букеты.
Я молча протянула ей цветы.
— Главное, с тобой ничего не стряслось!
Дело в том, что мама панически боялась воды. По мосту переходила по проезжей части, не глядя ни влево, ни вправо, на подвесной мост и ступить не решалась, делала крюк. А перевоз для нее был просто кошмаром, я торопливо проскальзывала на паром и подсаживалась к кому-нибудь, стыдясь за маму. Как только паром отчаливал, она закрывала лицо руками и начинала громко кричать, а все окружающие покатывались со смеху. Вот почему мой поход в Трою тронул маму значительно больше, чем принесенные цветы. Но во мне вся эта история оставила неприятный осадок.
По рукоделью я — вернее, моя мама — шла впереди. Этот предмет я ненавидела всей душой, игла ржавела в моей потной ладошке, вязанье распускалось, а крючок втыкался совсем не туда, куда полагалось.
Наша пани учительница старательно обучала каждую ученицу грамоте и счету. Но она верила — и правильно верила, — что девочкам в жизни не менее, чем сообразительная голова, нужны умелые руки.
