Я хочу тебя, хочу свою сестру... но ведь это безумие?
Наблюдать за твоей болью было невыносимо. А еще более несносным было то, что ты прятала ее, вымученно улыбаясь, а ведь глаза не врут. В них был океан боли, моря невыплаканных слез и горы тоски. И с каждым днем они словно затухали… Прекрасные голубые глаза тускнели, становясь практически серыми и бесцветными.
После той ночи, когда тот ублюдок бросил тебя, прошло уже чуть больше месяца. И пусть я отомстил, разукрасив смазливую физиономию, оставив ему гематомы и ссадины с переломами на память, боль из твоего сердца убрать я не мог. Время не излечивало раны, оно измывалось над тобой, высасывая остатки эмоций. Я видел, что тебе становилось все хуже. И не мог спокойно смотреть на эти страдания, мое сердце сжималось, обливаясь кровью.
…
Тот день я не забуду никогда… Это наш маленький секрет, наше безумие.
Осеннее утро было неприветливо, хотя в этих краях как таковой осени просто нет. Но с самого утра лил дождь, ливень беспощадно вбивался в землю. Небо затянуло, и оно казалось почти черным, недружелюбным, хмурым. Это так некстати поганило настроение еще хуже.
Я зашел, как всегда, к тебе, ты лежала с книгой и грызла карандаш, заставив улыбнуться, ибо карандаши всегда погибали со страшной силой от твоих острых зубок. Ты, естественно, не услышала, как я вошел, но когда я прилег и внаглую уложил голову на твой упругий живот, перевела на меня небесно-синие, глубокие, как омуты, глаза.
— Ты что-то хотел? — снова этот колючий голос, что аж мурашки по телу от него. Я поморщился в ответ.
— Что-то не так, снежная королева? Или ты хочешь побыть одна? — спросил, внимательно высматривая малейшие перемены в твоем лице, но оно было словно высечено из камня. Не знал бы я, что ты жива, подумал бы иначе, ей-богу. Я игриво пощекотал тебя кончиком носа, но не увидел реакции, даже мускул на красивом лице не дернулся.
— Хочу побыть одна, — спокойно ответила и устремила взгляд в окно, поджав пухлые розовые губки, а после захлопнула книгу, запрокинув черные как смоль волосы на спину и, небрежно столкнув мою физиономию со своего тела, встала. Мне не понравилось твое расположение духа, но мешать я не смел, а раздражать не хотел. Молча тихо выскользнул из комнаты и пошел на кухню к матери. Мама никогда не задавала лишних вопросов, не лезла в душу и не поучала. Но ее встревоженный взгляд на меня говорил о том, что она чертовски сильно волнуется и переживает.
— Как она? — спросила мамуля тихо, когда я вошел.
— Все так же, — вздохнул и взял яблоко со стола. А когда расправился с сочным плодом, решил сделать какао, которое мы с тобой так любим с детства. Вскипятив молоко, добавил пару ложечек какао, немного корицы и помешивал, пока не получилась та консистенция, которая была мне нужна. Взял круассаны и пошел обратно в комнату.
Однако то, что я увидел, меня шокировало. Ты сидела на подоконнике, с открытым окном… косой дождь бесцеремонно бил хрупкое тело ледяными струями. А ты, дрожа, смотрела куда-то вдаль, не реагируя, казалось, даже не моргая. Я рванул к тебе, захлопнув окно. И ноль реакции на мои действия, словно твое тело здесь, а душа уже далеко. Пустой взгляд, безразличный… Огромные капли, на мгновение зависая на кончиках ресниц, спадали после и катились по щекам, будто слезы. Но это была вода, просто дождевая вода. Я встряхнул тебя, а в ответ ничего, совсем ничего. Повернул к себе, взял лицо в руки и заставил посмотреть мне в глаза.
— Арин, — зову, взволнованно бегая глазами по твоему бледному лицу. Ты пару раз моргаешь в ответ. Ну, слава богу, хоть такая реакция, а то я уже совсем перепугался. Но молчишь, лишь смотришь без эмоций.
Двусмысленность нашей позы побуждает меня осмотреть тебя. Аккуратные губы побледнели от холода, кожа покрылась мурашками, голые бедра широко разведены, прижимаясь по обе стороны к моим ногам, а тонкая майка облепила как вторая кожа твое соблазнительное тело. Черные мокрые волосы прилипли к плечам и спине, как скользкие змеи. Бутончики напряженных от холода сосков торчали, а в ложбинку меж грудей медленно стекала вода с волос. Мой взгляд скользнул по ключицам, аппетитной груди, изящной шейке с тонкой цепочкой, по стройным ногам… и становилось жарко, мне становилось нестерпимо жарко. Я ведь не мальчик, мне уже двадцать, а я старше тебя на четыре года.
