И вот иду я тут по Невскому, в руках у меня десять экземпляров журнала с моим романом, а навстречу мне человек. Вроде бы я его узнаю, а с другой стороны — не совсем. Он, да не он. К нашему возрасту лицо человека уже о многом говорит… Нет, даже не так было, не совсем так. Я на его лицо внимание и так просто обратил бы, будь он мне вовсе не знаком, это потом уж пригляделся — вроде знаком. Значительное такое лицо, умное, интеллигентное. Что-то новоселовское в нем было, вот именно. И он ко мне подходит, бьет по плечу, спрашивает, куда запропал, да все так заинтересованно, будто он мне брат родной. В жизни бы не подумал, что это тот самый человек, которого я хорошо знал. И так не любил, между прочим. Слово за слово… Смотрю, а он ну просто напрашивается ко мне в гости, будто деваться ему совсем некуда и дел никаких нет. А он, при всей своей фанаберии, все-таки деловым парнем был, работягой, этого не отнимешь. Пришлось позвать. Проговорили мы с ним всю ночь. И о прошлом, и о настоящем, и о будущем. И вот именно ему-то, такому дальнему, я все и рассказал. Правду только Танька моя знала, да вот Елена Леопольдовна… сама догадалась, вынудила меня признаться, кто я такой на самом деле. Рассказываю я ему свою историю, а он, знаете, ну просто каждое слово понимает. За такое понимание — все отдай, и мало. Конечно, если подумать, то тут нет ничего удивительного — он ведь и на краю смерти был, и виноват перед жизнью так, что дальше некуда… Бывших друзей разметал, видимо не те друзья были, вернее, для того человека подходящие, а для нынешнего — нет. По людям голод зверский, будто он в пустыне живет… По настоящим людям, не по тем, кто серийного производства, а по людям штучной работы, что ли… И очень он героями моего романа заинтересовался. А там уж… Женька, да ты его знаешь.
Горчакова давно уже поняла, о ком идет речь. Она кивнула Суздальскому: знаю, дескать, но не сказала ни слова, потому что боялась выдать свою шальную, обжигающую радость и надежды.
— Как видите, ларчик просто открывался, — смущенно развел руками Суздальский. — Никакой тайны.
Ему, наверное, и впрямь казалось, что никакой тайны действительно больше нет. А тайна, по крайней мере для Горчаковой, продолжала оставаться тайной. Она состояла в том, чтобы понять, как возможно такое понимание между людьми, как возможна такая любовь, как возможно такое переселение душ? Наверное, это и есть тот самый таинственный талант, о котором так много говорят. Талант, подобный пожару в закрытом помещении: клокочет внутри, и абсолютно непонятно, в какое именно окно вырвется пламя. Вот Суздальский и носил в себе это пламя, пока оно не вырвалось наружу совсем не в том месте, где ждали окружающие, даже не там, где мог ждать он сам. Ему не давали роли? Ну так он взял ее сам и честно сыграл до конца. Он не пустился на завистливые интриги, не пополнил собой ряды так называемой богемы, а воспользовался правом на труд. Просто и все равно таинственно. Ну прямо как жизнь.
Она глядела на своих товарищей, собранных здесь сегодня доброй волей Суздальского. Ей уже не казалось, как показалось утром при встрече с Ванюшей, что вот теперь они снова все вместе и навсегда. Она понимала, что жизнь опять разведет ее с Ванюшей и Гришей Сурковым, потому что, очевидно, ее место в их душах занято кем-то другим, да и не могла она представить практического возобновления дружбы, как не могла представить возобновления любви Данилы. Однако та старая дружба и любовь — они есть на свете, именно на них держится ее настоящее и будущее. А если исходить из прекрасного прошлого, то будущее уже не пугало ее. Одно было страшно — предстоящая, и довольно скоро, разлука со стариками…
Гусаров не мог не думать об этой разлуке. Он даже не знал, что она случится так скоро. Он не знал, что в последний раз находится в этом доме при живой хозяйке. В самый последний раз он окажется здесь через три месяца, уже на поминках. Еще через месяц он будет стоять с красной повязкой на рукаве у гроба Семенова. Чуть позже ему предложат занять должность Семенова в журнале. Отнюдь не из скромности и не из почтения перед этой должностью Гусаров от нее откажется. Он откажется потому, что не найдет к тому времени достаточно сил и доброты, чтобы не только выполнять работу, но и быть достойным Семенова. Должность Семенова — это только сам Семенов.
После смерти стариков Гусаров почувствует вдруг, что там, на краю жизни, над пропастью, никого не осталось. Его очередь занять это опасное место, его очередь страховать тех, кто моложе и беспомощней. Он поймет, что сидеть и писать — это еще очень мало; этот труд, как бы мучителен он ни был, приносит много радости и чисто эгоистического удовлетворения; но вот думать о литературе в целом, да что там — о жизни в целом — это труднее, это невозможно трудно. Но должен же кто-то! Должен!!!
