И все-таки чудо происходит. Не могло не произойти. Уж слишком пламенным было желание Телемака встретиться с отцом, обрести опору и защиту. И именно так, как описано в романе, и должна была состояться эта встреча. В минуту смертельной опасности, когда юный басиленок и горстка преданных ему слуг готовились к своему первому и последнему морскому сражению, «туман подступил вплотную. Окутал, спеленал; голоса звучали глухо, даже плеск волн изменился. В мутных прядях, струящихся над водой, кое-где пробился тайный, жгучий оттенок рыжины, смутной дорогой убегая прочь. Будто серебро сошло с ума, вздумав ржаветь подобно драгоценному железу, или старческая седина повернула время вспять, полыхнув давно забытым огнем юности. Или белки глаз налились кровью… Козопас бросил быстрый взгляд на щенка, в предчувствии резни еще не понимая: что происходит. Ну, засмейся! засмейся, сопляк! Чтобы проще было уходить, оскалься за миг до смерти! Но щенок не смотрел на сандалию хитроумного козопаса. Щенок смотрел на Запад. В Океан, откуда не возвращаются. И чутье, никогда не подводившее хозяина, обварило Меланфия жаром опасности. Туман вокруг кипел парусами…».
Но затем, когда первые восторги и впечатления от столь долго ожидавшегося возвращения отца-фронтовика улягутся, наступит неизбежное время вопросов и ответов — взаимных убийц. И одним из первых вопросов будет: «Папа, а ты убивал там, на войне?»
Агнцы для заклания, т. е. жертвы самого Одиссея — это одна из самых скользких тем романа. Паламед — Ахиллес — Аякс — женихи Пенелопы. Как объяснить цепь преступлений главного героя? Ведь убийство, чем его ни мотивируй, все равно остается убийством, деянием аморальным. Ну разве что на войне, для спасения собственной жизни и жизни соратников по оружию. А если речь идет об отнятии этого драгоценного дара именно у соратников? Чем, спрашивается, лучше Одиссей того же Неоптолема, осуждаемого Лаэртидом за излишние зверства, учиненные сыном Ахилла в Трое?
Прежде всего следует выяснить, положительный ли герой Одиссей. Если проследить развитие этого образа в первой книге романа, то позитивность его не вызывает сомнений. Со второй книгой сложнее. На наш взгляд, уже в конце «Человека номоса», когда Лаэртид идет на сделку с богами и переступает через собственное «я», в нем усиливается раздвоение, к которому он был склонен еще с детства (как, впрочем, и многие из имеющих «золото» и «серебро» в крови). Доброе начало в царе Итаки временно засыпает. Просыпается безумие, звериная жажда сохранить собственную шкуру. В этой борьбе за выживание все средства хороши. Особенно если знаешь, что главное средство — Любовь. Любовь и смерть — извечные антагонисты, идущие рука об руку.
И кого уничтожает Одиссей-Зверь? Паламеда, едва не убившего новорожденного Телемака, чтобы принудить его отца отправиться под Трою. Думается, не только зверю свойственно мстить за обиды, нанесенные его зверенышу. Ахиллеса? Но ведь он даже не человек, а киборг-убийца, созданный на погибель роду человеческому. (Кстати, очень неожиданная и неординарная трактовка известного литературного образа.) Сошедшего с ума Аякса? Да его безумие могло принести ахейцам столько бед, что совершенно необходимо было унять разбушевавшегося гиганта.
В истреблении кучки перепуганных юнцов-женихов также повинна звериная ипостась Лаэртида, лишь на время приглушенная наркотическим золотым лотосом. Вернувшись домой с охоты, Зверь обнаруживает, что в принадлежащем ему лежбище обосновались чужаки, обижающие его подругу и детеныша. Такой наглости он вытерпеть не в состоянии и учиняет кровавую бойню. С любовью и за любовь…
Сколько жертв, сколько крови! Тем болезненнее возвращение Одиссея к самому себе. Пробуждение из беспамятства к здравой Памяти. «Память ты, моя память!»
Память человеческая очень избирательна. По сути, мы помним лишь то, чем постоянно пользуемся. От прочего остаются лишь какие-то отдельные обрывки, разрозненные картинки. Если бы человеку вдруг открылось все то, что хранится в закоулках его памяти, он не выдержал бы такого стресса, такой эмоционально-психологической нагрузки.
Одиссей в романе Олди помнит практически все. Представив себе такое, невольно содрогаешься от сознания той тяжести, которая бременем лежит на душе этого человека. Не здесь ли та епитимья, наложенная авторами на своего героя? Память неистребимой осой назойливо жужжит в ушах Лаэртида, вновь и вновь возвращая его к пережитому, заставляя анализировать и каяться.
