Франя согрелась. Ей делалось все приятнее и теплее, а вокруг становилось все тише и тише. И песня ящика-певунца слабела, замедлялась.
Франя закрыла глаза, и представилась ей гончарня. Сидит дедушка за станком, крутится колесо. Крутится, крутится — быстрее, быстрее.
Нет, это уже не станок, это уже колеса вагона. А где же дедушка? A-а, вон он. Машет Фране рукой на прощание и кричит. Фране едва слышно за грохотом колес. «До Москвы докрутил!» — кричит дедушка.
Дымит паровоз. Франя сидит в вагоне, а подле стоит ее корзинка. Хорошо, что все вещи поместились.
Ой! А платье? Она же его не выгладила и сидит в мятом, стыд какой! Но нет, платье на ней отглажено, каждый рубец, каждая складочка, воротничок накрахмален. В косах новые ленты — яркие, красные. Франя смеется.
Пассажиры на Франю смотрят, думают: куда эта девочка едет? Пусть думают, а Фране некогда. Подбегает она к окну — дым мимо летит, провода, столбы, а вот река и мост. Интересно, а как в Москве на метро под рекой ездят?
Франя крепко держится. Вагон из стороны в сторону раскачивается как качели. Ничего, Фране не страшно, она любит качаться на качелях. Москву бы поскорее увидеть, вот что!
Франя приподнимается на носки. Нет, не видно еще Москвы.
Франя бежит к другому окну — нет, и здесь не видно. Франя бежит дальше.
И вдруг дедушка... И грустный такой. А жаль дедушку, один он остался. Ничего. Франя в Москве выучится только и опять в колхоз вернется. Обязательно вернется! И других тогда в колхозе учить начнет, в новом Доме культуры, который сейчас строят. А пока она дедушке по радио петь будет.
Спит дед, руки на животе сложил и храпит. Наушники как надел с вечера, так и не снял. Спит прямо в них. А в наушниках играет музыка, но деду спать она не мешает. И вдруг Франя запела. Услыхал дед, глаза открыл, улыбается. «Эх, что за Франька, что за внучка, сверчок-волчок, — довольный, крутит дед головой. — Из Москвы мне поет».
Соседи собрались, слушают. Поздравляют деда. А Франя поет в Москве. Зал такой высокий, что потолка не видно. Люди сидят вокруг и на Франю смотрят.
... Франя открыла глаза: знакомая ладонь, огрубевшая от глины, шершавая, гладила ее по волосам.
Дверцы шкафа раскрыты. Ярко горит свет.
Макась, наклонившись, ласково смотрит на внучку.
Франя села.
— Глянь-ка, Франя, — сказал Макась.
И Франя увидела на вытянутой руке деда не просушенную еще глиняную кружку. Кружка большая, с тонкой изогнутой ручкой. На кружке нарисован Кремль. Даже кирпичики видны и елки около стены.
Франя потянулась к деду, обняла его за шею и поцеловала в щеку, пахнущую табаком.
— Какая большая чашка!
— Ничего, что большая, — ответил Макась, — полную будешь пить — подрастешь скорее, а там и учиться поедешь.
Ребята лежали на берегу реки, загорали.
Это были члены «промысловой артели», которая занималась рыбной ловлей.
Самым младшим из ребят был Андрей Пузик.
Он не состоял членом «артели», а числился кандидатом.
Было жарко. В лугах потрескивали кузнечики. Изредка вброд через речку, постукивая по камням колесами, проезжала телега, высоко нагруженная сеном.
Ребята кто лежал на животе, покачивая в воздухе пятками, кто дремал, накрыв затылок свернутой рубашкой.
Вдруг Андрейка, придерживая на голове маленькую кепочку, вскочил и закричал:
— Глядите! Утенок!
Ребята лениво подняли головы и посмотрели в ту сторону, куда показывал Андрейка.
В небольшой заводи плавал выводок утят.
— Чего вы там? — в недоумении спросил Андрейку «председатель артели» Митя Шкворин.
— Утенок... — растерянно повторил Андрейка. — Кто-то утащил утенка под воду.
— Да ну тебя! — отмахнулись ребята.
— Не верите, да? — обиделся Андрейка, и его скуластое лицо заострилось от упорства. — Он только нырь... Щука, наверное.
— Ну, в нашей Быстрянке щука давно не ловилась, — снисходительно ответил Митя. Он был самый старший, обо всем знал лучше всех.
С речки домой Андрейка возвращался молчаливый: обдумывал план. Он поймает эту щуку. Тогда и в «артель» примут. Еще упрашивать будут.
Вечером Андрейка приготовил две удочки. Одну — коротенькую, с тонкой леской и маленьким крючком. Другую — толстую, длинную, с плотной леской и большим крючком. Потом сходил к колхозной конюшне, накопал червей и сложил в банку.
Рано утром, как только рассвело, Андрейка вскочил с кровати, завернул в бумагу лепешку и кусок творога, взял удочки, банку с червями, травяной садок и подхватил стул, который тоже нужен был ему для охоты на щуку.
Хотел выбраться незаметно, но проснулся отец:
— Ты куда это чуть свет?
— Да так, — нехотя ответил Андрейка. — Пойду к речке.
— А стул на что?
— Стул?.. Посижу на нем, отдохну.
— На стуле-то у речки? — удивился отец.
— Сыро утром — ну, и на стуле.
Отец больше не допытывался, а махнул только рукой.
Андрейка натянул свою кепочку и вышел из дому. Перевернул стул вверх ножками и, положив сверху завтрак, садок, банку с червями и удочки, приставил его к голове и, придерживая за спинку, отправился к Быстрянке.
В деревне было тихо: все спали. Иногда в какой-нибудь конуре протяжно зевал пес, а потом начинал чесаться, стукая лапой по стенке конуры.
