Прикрываю глаза, сосредотачиваясь. Очень хочется все вспомнить, все то, что так старательно забывала все это время!
— Кто? — Это голос Лешки, точно его был…
— Ну та, с косой, как у матрешки. — А это точно был Лис.
И я его видела. Он сидел, развалившись, на диване, курил кальян.
Я помню, как он медленно затягивался, затем, запрокинув голову, выпускал пар. Как лениво двигался кадык по мощному горлу.
Потом там кто-то еще был, кто смеялся:
— Да не-е-е, не даст…
А Лис улыбался, так знакомо-дьявольски:
— Даст, мне все дают.
Потом что-то недовольно рычал Лешка. И музыка била в уши. До крови.
— Сделаю. А ты нахер пойдешь. — Лис смеялся.
— Посмотрим… — А Лешка грубо отвечал что-то, возражал.
— Ну-ну… — я помню, как искрились глаза Лиса в полумраке. И как он потом выдернул из зала какую-то девчонку себе на колени. И поцеловал ее.
Открываю глаза, выныривая из воспоминаний. И ловлю на себе внимательные взгляды мужчин.
Они молчат, видно тоже вспоминают.
И, возможно, даже не могут вспомнить.
И я хочу сказать, что это все неважно. Это в самом деле неважно же. Это так давно было, что смешно, что я вот так все же вспомнила, вплоть до слов и мельчайших деталей, вроде движущегося по шее кадыка Лиса, и янтаря в его взгляде…
— А ты точно уверена, что видела меня, маленькая? — снова задает вопрос Камень.
— Да, — киваю я, а затем останавливаюсь и снова на быстрой перемотке запускаю всю сцену в голове, — постой… А ведь не видела, да. Слышала! Только слышала! Но это не удивительно, ты просто за кадром был все время, а камера вообще не двигалась…
Мужчины опять переглядываются, а затем Камень все так же спокойно говорит:
— Понимаешь, маленькая, дело в том, что мы с Лисом никогда, вообще никогда, не сидели за одним столом в клубе.
— Это как? — удивляюсь я, — но я же…
— Малышка, — улыбка Лиса холодная, яростная, в полумраке все больше напоминает хищный оскал, от нее в дрожь кидает, — до встречи нашей с тобой, до зимы, мы с Камешком виделись только в больших компаниях, один раз на гонках, но и то даже парой слов тогда не перекинулись. Мы из разных миров были, понимаешь? Он физически не мог оказаться со мной за одним столом в клубе в сентябре того года. Да и в октябре тоже. Спора этого не могло быть. Разговор — мог, хотя я его не помню, если честно. Но разговор не с Камешком. Это какая-то подстава. Кто тебе дал эту запись?
— Тошка… — шепчу я, неверяще глядя то на одного, то на второго и выискивая хоть небольшие признаки обмана.
Но их нет, этих признаков.
А вот в той, прошлой истории все больше и больше темных пятен…
И, судя по снова молчаливо переглянувшимся Лису и Камню, они к тем же выводам пришли сейчас.
Я практически не помню подробностей того, как мы с Тошкой пять лет назад приехали в Москву.
Еще в гостинице, где я смотрела в натяжной глянцевый потолок на сломанную куклу в кровати, Тошка дал мне какие-то успокаивающие таблетки.
И я успокоилась.
Настолько качественно, что события дальше словно мимо меня проходили.
Моргнула — и вот он, междугородний автобус.
Почему автобус? Не поезд? Не самолет?
Мне было плевать.
Я всю дорогу спала. Наверно.
Потом еще моргнула — и вот вокзал, шумный Казанский. Тоже наверно. Я так думаю, что это был Казанский, потому что тогда мне было плевать.
Еще раз моргнула — и квартира.
Уже без глянцевых потолков. И это было хорошо. Не хотелось себя видеть даже таким образом.
А лежать — хотелось.
И я лежала.
Тошка крутился вокруг меня, что-то говорил, заставлял есть и пить.
Я автоматически выполняла. И в голове было пусто, чему я даже не удивлялась.
Как там еще может быть, если я — пустая?
— Нам надо пожениться, — сказал мне однажды Тошка.
Я отвела взгляд от серого московского неба, где даже намека не было на то, что за окном вовсю гуляет апрель, и посмотрела на друга детства.
— Зачем?
— Понимаешь… Ты без документов, Вась, — ответил мне Тошка, — это плохо. Мы подадим на восстановление утерянного паспорта, у меня есть варианты… Короче, заяву примут даже без свидетельства о рождении, я проведу по сайту электронно, как будто… Ну, не важно. Но когда тебя восстановят, есть вариант, что родаки твои подадут в официальный розыск, понимаешь? Они имеют на это право. А, когда найдут, то заберут тебя обратно. Справка-то у них имеется о том, что ты — недееспособная. И, скорее всего, она пока действительная, эта справка. И они, как ближайшие родственники…
Я вздрогнула, осознав через толщу седативных, что может произойти в этом случае. Если родители меня вернут, то запросто и в постель брата Игоря уложат. А что? Я же недееспособная… Меня даже замуж можно не выдавать, домашнее лечение обеспечивать и так далее… Или, если не соглашусь, в психушку…
— Если мы поженимся, твоим ближайшим родственником буду я, — договорил Тошка, затем подошел и обнял меня сзади, прижал к себе, — и я тебя никому не отдам. Никому. Ты мне веришь?
— Да, — кивнула я.
И я в самом деле ему верила. Просто потому, что больше некому было.
