Камень, почувствовав мое слабое приглашение, зарычал, схватил меня грубее и впился в губы уже совсем не нежно. Горячо и страстно, словно зверь, добравшийся до добычи.
— Э-э-э… — позади Лис наблюдал за нами, и голос его был озадаченным, — это чего? Малышка? Камень?
Но Камень даже не среагировал на него, он повалил меня на кровать, обнимая так, что пошевелиться не могла даже, зацеловывая неистово лицо, щеки, скулы, шею и плечи.
Я загорелась сразу же, да так, что вообще ничего не видела. Словно марево над нами повисло, красное, обжигающее.
И в этом мареве не разобрать было слов, движений, взглядов. Все слилось в один огненный клубок, и я горела. Боже, как я горела!
Как я тянулась, как гладила, целовала, стонала, даже не соображая, что делала! И что со мной делали сошедший с ума Лешка и подключившийся после длинной матерной тирады Лис.
Красно-черными всплесками отпечатались события той ночи в памяти.
Острая, болезненная, такая необходимая наполненность, от которой я задохнулась и выгнулась в пояснице. Жесткий взгляд нависшего надо мной Лешки. Жадные глаза наблюдающего за нами Лиса.
Тяжелые, мерные, долгие движения, сводящие с ума, выматывающие, словно перемалывающие медленно, тягуче, сладко-больно. И огонь, такой огонь между нами!
Грубые татуированные лапы на моем животе.
Камень, сидящий на коленках и натягивающий мое безвольное тело на себя, ритмично, с влажным пошлым хлюпаньем.
Шепот Лиса, не выдержавшего, целующего меня в висок, шею, раскрытые в стоне губы:
— Охуенно, малышка… Охуенно… Поцелуй меня… Поцелуй… Хочу…
Мои пальцы на его длинном члене. Его губы на моих. Жар дыхания, безумие в глазах.
Перевернувшийся мир.
Медленное, все такое же неотвратимое натяжение, властная ладонь в волосах. Горячая кожа, мощное тело позади, татуированная, перевитая сухими железными мышцами грудь, прижимающаяся к моей.
Я между ними, словно в жерновах. И мне горячо! Я горю! Я растекаюсь по ним, таким бешеным, таким огненным! Плавлюсь, словно заготовка из металла в плавильной печи!
Они меня заново создают!
Другой! Совсем другой!
— Малышка…
Болезненный хрип в губы.
И сдавленное рычание позади, укус в шею, от которого ноги отнимаются!
Лешка набирает темп, перехватывая меня под грудью, кусает, уже теряя себя полностью.
— Мне… — настаивает Лис, не прекращая целовать, гладить меня умело, нагло, так правильно-правильно-правильно! — Мне… Оставь… Мне…
И Камень, словно понимая и слыша его, неожиданно отпускает меня в его руки, позволяет упасть на ладони.
Лис приподнимает меня за подбородок, проводит пальцами по губам, раскрывая… И я сначала обхватываю подушечки, а затем их заменяет его член.
— Ох-уеть… — в два приема проговаривает Лис, погружаясь сразу до горла.
Задыхаюсь. Сокращаюсь. И кончаю. И умираю.
Боже, как я сладко умираю в тот раз!
Краснота переползает из глаз в мозг, стирая, наконец-то, все жуткие картины в голове.
Меня трясет, глаза закатываются, сглатываю, заставляя член Лиса во рту сокращаться.
— Бля-а-а… — стонет он, кайфуя, запрокидывает голову.
Позади слышится затихающее сладкое рычание Лешки.
Его широкая ладонь проходится по моей пояснице…
Снова подхватывает под живот, тянет на себя.
Обессиленно прижимаюсь затылком к его плечу.
Все еще с закрытыми глазами.
И чувствую, как Лис слизывает мои слезы со щек. А потом целует меня. Глубоко. Для него нет запретов. Ни в чем.
И для меня, похоже, тоже.
Для нас троих.
Мы — единое целое. Какие могут быть запреты?
В ту ночь мы уснули не скоро. Мои мужчины, словно сорвавшись с цепи, мучили меня долго и настолько сладко, что я еще много-много раз умирала в их руках. И, едва отдышавшись, вернувшись в этот мир, снова тянулась за лаской. Живительной, необходимой. И получала ее. В двойном объеме.
Лишь под утро меня вырубило от усталости прямо на Лисе.
Я заснула мертвым сном, вообще без сновидений. И без тревог. И без воспоминаний.
Не знаю, насколько это было правильное лечение, но…
Очень эффективное, и нас полностью устраивающее.
А, значит, плевать.
Я смотрю на Большого, непривычно взволнованного и напряженного. Он передает мне запечатанный конверт.
— Специально просил, чтоб вот так, на бумаге, — поясняет он, — и не открывать. Чтоб ты открыла.
Конверт беру с опаской и волнением, понимая, что от того, что там написано, изменится моя жизнь.
Может, не сразу, может не кардинально, но… Если у меня появится отец, хотя бы вот такой, биологический, это же значит, что я пока еще не сирота? Да?
— Василиса, — Большой подается вперед и кладет свою здоровенную ладонь на мои пальцы, намертво сжавшие конверт, — я тебе хочу сказать… Что бы там ни было написано, ты должна знать: я буду к тебе относиться, как к дочери. В любом случае. Ты — дочь Лары. Это очень много для меня значит. Детей у меня нет и не будет уже, так что… Я рад, что нашел тебя.
Его пальцы теплые. Шершавые такие, и чуть белесые, словно нечувствительные, на кончиках. Я знаю, что так бывает, когда человек долгое время находился на морозе и отмораживал пальцы.
