— Че, Весик, нахер теперь не нужен? — широко скалится Лис, подаваясь вперед, словно хищник к добыче, — как жаль, что Жнецы тебя так жестко брали. Я бы с удовольствием сам тебе лапы сломал. И потом еще раз. И еще.
— Отвали со своими влажными фантазиями, ублюдок, — шипит раздраженно Вес.
— Блядь… Ты не представляешь, какое богатое у меня воображение… — рычит Лис.
— Вася мне рассказывала, — глумится Вес, — вы молодцы. Многому ее научили в постели. Мне понравилось!
Сука!
Я торможу только потому, что дорогу к твари мне перекрывает Большой.
Он легко бортует меня в сторону, заставляя потесниться, и садится напротив Веса.
Как и в прошлый раз, опирается локтями на колени, подается к Весу, смотрит ему в глаза спокойно. И говорит тихо, но так отчетливо, что каждое слово падает, словно камень в воду:
— Ты надеешься на то бабло, что на офшорах, да? — судя по дрогнувшему лицу Веса, информация, что Большой знает о его счетах, шокирует.
Большой тоже это видит, усмехается и продолжает:
— Зря. Доступ к ним у нас. Жнецы знают свое дело. А еще у меня весь твой архив. Ты — очень предусмотрительный сучонок… Это хорошо. Мне пригодится то, что у тебя есть. После этого тебе лучше сдохнуть, парень. Мне даже не надо будет напрягаться, тебя твои же подельники пришьют. И ты, выделываясь тут, на это надеешься, да? На легкую смерть? Но знаешь… Все будет по-другому. Ты спрашивал, кто я такой… Моя фамилия тебе ничего не скажет. Но когда-то меня звали Виталя Большой. Слышал обо мне? Вижу, что слышал… Я — отец Василисы.
Блядь…
Если бы можно эту сцену записать и поставить на репит, я бы это сделал, клянусь!
И пересматривал постоянно, кайфуя до невозможности, от того, как меняется рожа Веса. От напряженной, к непонимающей… А затем полной ужаса. Этот ужас проступает на проклятой физиономии постепенно, кусками, словно пятна плесени проявляются. И это офигенно!
— Ты, сука, посмел тронуть мою дочь. Обидеть ее. Напугать. — Продолжает тихо и страшно Большой, не сводя с Веса жесткого взгляда, — и ты остаток жизни будешь помнить о своей ошибке. И каяться. Если ты думаешь, что легко отделаешься, сдохнув, то зря. Я тебя вылечу. Обязательно. А потом ты сядешь. И сидеть будешь у меня, в Карелии. Там есть отличные зоны, слышал о них? Я буду очень внимательно следить, чтоб ты был здоров, паскуда. Чтоб ты прожил как можно дольше. И чтоб каждый день, каждую секунду, ты помнил о том, что сделал. И сожалел об этом.
Я много чего видел в этой жизни, но даже меня этот тон и эти слова вводят в ступор.
Охрененно страшный мужик, этот Большой.
И что-то я сомневаюсь, что хочу знать подробности его дел. Что прошлых, что настоящих.
Меньше знаешь, крепче спишь, блядь.
Судя по слегка охреневшему взгляду Лиса, он со мной очень даже солидарен сейчас.
— Я пойду… — мой голос хрипит, — посмотрю, как там Вася…
— И я, — подрывается Лис.
Большой недовольно дергает ухом, словно большой пес, поворачивается к нам, хмурится.
— Она спит. Устала.
— Мы не будем будить, — непримиримо отвечаю я, встаю и иду к лестнице.
Лис привычно топает за мной.
И мне похер на недовольные взгляды Большого.
Я ему оставил сладкую месть, пусть наслаждается.
А я… У нас с Лисом другие планы.
И вся жизнь впереди.
Вася спит, вся свернувшись в комочек, настолько маленькая и беззащитная, что у меня невольно сердце начинает сбоить. Замираю на пороге, как дурак, пялюсь на нее, мирно лежащую на огромной кровати, и в душе что-то такое болючее просыпается, что даже опознать не могу. Название этому чувству дать не получается.
Леха, о спину которого я бьюсь, словно о каменную кладку тысячелетней крепости, судя по странному выражению на обычно невозмутимой роже, испытывает что-то похожее.
Тоже глаза блестят, а скулы каменеют.
Мы замираем, как два столба, безмолвные и не имеющие никакой возможности тронуться с места.
И смотрим на нее.
Жадно.
С болью.
Облегчением.
И… Чем-то еще. Тем, чему слова еще не придумали в этом мире.
Только в сейчас я чувствую, как начинает отпускать. По-настоящему отпускать, а не так, как до этого: когда узнали, что Вася живая и все с ней в порядке. И после, когда увидели ее, выскальзывающую из машины Жнецов.
В те секунды мозг понимал, картинку обрабатывал, давал сигнал безумно стучащему сердцу чуть успокоиться, потому что беда, самая страшная из возможных, миновала. И наша девочка — с нами.
Потом, уже в доме, утешая ее тут, в комнате, вместе с Камешком, я все еще чувствовал, как в крови бесится, гуляет, в поисках выхода, неиспользованный адреналин. Мне в тот момент хотелось одновременно с ней остаться, успокоить ее, зацеловать, затискать, просто для того, чтоб до конца осознать: все в порядке с ней! Живая!
И спуститься вниз, чтоб хорошо так потоптаться по гниде Весику. Тоже выплескивая сконцентрировавшийся в крови яд боевого безумия.
У Васи буквально закрывались глаза от усталости и переживаний, и мы полетели вниз, стремясь урвать хоть чуть-чуть мести.
Но, как выяснилось, для того, чтоб дорваться до Веса, надо было занимать места заранее.
Не пустили нас, короче, старшие.
