В кофре, который принес Гавин, имелся набор игл разной формы и толщины, шелковые нити, ножи и даже струнная пила — ее Тисса только на картинках и видела.
— Извини, но я буду ругаться.
И тан сдержал слово.
К счастью, рана была не такой и длинной, Тисса в пять стежков уложилась. Страшнее всего было прокалывать кожу в первый раз. И она все медлила, уговаривая себя, что это все равно надо сделать, даже если будет больно. А больно будет, потому что Тисса не умеет шить и руки у нее трясутся, но отступать некуда. Второй стежок дался легче. А на третьем тан сказал что-то такое, отчего Тисса едва иглу не выронила… и перестала его слушать.
— Все, — объявила она, отрезая нить. — И вам пора выбираться из воды.
— Сейчас. — Он опять сунул пальцы в волосы, точно проверяя, хорошо ли сделана работа. — Ребенок, глянь, пожалуйста, что у меня за ухом. Жжется…
Он наклонился, чтобы Тиссе было лучше видно.
Не за ухом — на шее.
Красное пятно, размером с медяк. Яркое такое… круг и перекрещенные мечи.
— Это… — Тисса поняла, что сейчас расплачется. — Это клеймо…
Кто-то ударил их сиятельство по голове. Подло. Сзади. И когда тан потерял сознание, избил. Но показалось мало. Еще и клеймо, которое рабам ставят.
И это же навсегда!
Как можно быть настолько жестоким?
— Клеймо, значит. — Тан накрыл ожог большим пальцем. — Вот с-с… сволочи. Ничего. Я злопамятный. Найду — сочтемся. Так, о том, что тут было, никому. Ясно?
Тисса хотела ответить, что само собой не собирается никому рассказывать, и вовсе не потому, что их сиятельства боится. Но вместо слов получился всхлип. И тан обернулся.
— Эй, ребенок, ты чего? Плачешь?
Если бы не спросил, Тисса справилась бы. А тан спросил, и она разревелась.
— Из-за этой ерунды? Оно и стоит-то так, что не увидишь. А волосы отращу, совсем скроется…
Да разве в этом дело? Он же сам будет знать про клеймо. И про то, что Тисса знает. И тот, кто поставил, тоже. И вообще нельзя так с людьми.
— Так чего плакать?
— Мне… мне вас жалко.
Она вытерла глаза рукавом, убедившись, что тот уже мокр и грязен. И кроме земляных пятен виднелись другие — крови. Их-то точно не выйдет застирать. Но это уже не казалось важным.
Надо успокоиться.
Леди не ревут.
Хотя они и не сидят ночью в чужой ванной комнате в то время, когда хозяин этой комнаты изволит принимать ванну.
И выглядят иначе… а Тисса в мокрой грязной рубахе похожа… да лучше не думать о том, на кого она сейчас похожа. Наверное, Тисса никак не леди, если легко забыла, чему ее учили.
Но тана удалось из ванны извлечь, уложить в кровать и напоить горячим вином. Он больше ничего не говорил, но только смотрел как-то грустно. И от этого взгляда ушедшие было слезы грозили вернуться. Уснул он почти сразу, и Тисса решилась-таки обработать ожог мазью, благо в кофре имелось множество средств, и некоторые Тиссе удалось опознать.
— Это дашь завтра утром. — Тисса отставила флакон темно-красного стекла. — Три капли в горячей воде. А это — в обед. Если будет сильный кашель или вдруг лихорадить начнет, зови доктора. Даже если возражать станет. Проводишь меня?
Гавин кивнул. К счастью, на пути никто не встретился. И лишь у самых дверей в комнату Гавин осмелился сказать:
— Мой лорд очень хороший.
Замечательный просто. Если бы он еще и помалкивал иногда…
…и вел себя как подобает лорду…
Хотя разве вправе Тисса требовать от кого-то пристойного поведения, когда она сама недавно нарушила все мыслимые и немыслимые правила?
К счастью, Долэг спала. Бедняжка испугалась бы, проснись одна среди ночи. После ухода девочек в комнате стало совсем пусто… и Тисса, конечно, им не завидовала. Ничуть. Зависть — очень плохое чувство. Она радуется, что у них будет настоящий дом. И семья… и вообще, у Тиссы тоже будет и дом, и семья. Если, конечно, их сиятельство доживут до свадьбы.
Это было бы крайне любезно с их стороны.
— Леди, — этот голос Тисса узнала бы из тысячи, — соблаговолите объяснить, где вы так… интересно провели ночь.
Утро началось не очень хорошо.
К завтраку подали записку от леди Льялл, где сообщалось, что «по ряду уважительных причин леди Тисса не имеет возможности сегодня исполнять возложенный на нее долг, в чем бесконечно раскаивается…».
Слов было много. И смысл как-то среди них потерялся, хотя я трижды прочла послание.
— Возможно, — Ингрид, взяв серую бумагу, пробежалась взглядом по ровным строкам, — сегодня тот день месяца, когда девочке лучше немного отдохнуть.
То есть… о, мне следовало бы самой додуматься. В последнее время наша светлость стала утомительно недогадлива.
Навестить Тиссу? Она смутится. И нервничать будет, что вряд ли на пользу…
Нет. Пусть отдыхает.
