Любой человек, включая крупных специалистов, которые оказывались наедине с Жюстеном, с его минеральным безмолвием и безучастностью статуи, быстро терял свое хладнокровие и предпочел бы хаос. Профессор Рошбрюн, которого все это ничуть не впечатлило, отставил в сторону свою компетентность практикующего врача и вступил с Жюстеном в некий флегматичный поединок, поскольку никакого чувства сопереживания по отношению к ребенку-аутисту у него не возникло. То, что он испытывал, было восхищением. Инстинктивно он распознал исключительного пациента, по меньшей мере такого же сильного в своей области, как и он в своей. Молчание, которое теперь их связывало, было вызовом, обоюдным испытанием. Потянулись долгие, безжалостные минуты. Врач достал из ящика стола пачку табака, взял оттуда щепоть волоконец, отчего по кабинету распространился древесный запах, и ловко свернул себе сигарету.
— За то, что я собираюсь сейчас сделать, совет по этике может лишить меня работы. Дымить во время консультации, обкуривать малыша, который даже не может пожаловаться… В наши дни это попахивает костром. Даже моя жена убеждена, что я бросил курить. Если бы она знала, что я время от времени тайком попыхиваю самокруткой, объявила бы мне беспощадную войну. А поскольку у нее есть маленькая склонность к драматизации, она пригрозит мне призраком развода, утверждая, что это, быть может, не единственная моя ложь. Другими словами…
Он прервался, чтобы раскурить свою довольно пухлую сигарету. Сделал первую затяжку и удерживал ее в себе как можно дольше, потом выпустил дым со вздохом удовольствия, словно это была первосортная марихуана.
— Другими словами, я предлагаю тебе разделить со мной мой великий секрет в обмен на твой.
— …
— Ну а теперь скажи: как тебе это удается?
Ответа не было, но что-то в лице ребенка расслабилось.
Жюстен с трудом выдержал вторую секунду неподвижности, потом испустил хриплый вздох, в котором смешались усталость и облегчение. Статуя вдруг растрескалась, и ребенок отдался странному балету, ритуальному и привычному танцевальному номеру — сначала похрустел всеми косточками от затылка до талии, потом попрыгал немного с ноги на ногу, чтобы оживить мышцы и размять затекший скелет. Прочистил горло, чтобы вернуть себе голос, помассировал затекшие щеки и скорчил несколько гримас, чтобы восстановить эластичность лицевых мускулов.
— Дело привычки, доктор.
И хотя доктор ожидал этого, все равно застыл от изумления с сигаретой во рту.
— Чего только не сделаешь ради счастья родных, — продолжил Жюстен. — А счастье родных порой требует жертв. Ах, если бы родители только знали, на что я пошел ради них! Если бы только хоть на миг представили, сколько терпения и внимания требуется, чтобы вести их по жизни!
— Сколько ты еще продержишься?
— Они пока не готовы. Боюсь, опять наделают тех же ошибок; они еще слабоваты, я чувствую. Но как только справятся, тут и я вернусь. И я рассчитываю на вас, доктор, чтобы подготовить мое возвращение.
— Что я могу для тебя сделать?
— Назначить мне два сеанса в неделю, только вы и я, — хочется немного расслабиться и поговорить, что уже неплохо.
— Это все?
— Нет. На прошлой неделе меня посадили перед телевизором. И там показали рекламу нового шоколадного бисквита со слоем орешков в карамели. Ужасно хочется попробовать!
— Я наведу справки.
Доктор открыл окна, помахал руками, чтобы разогнать запах табака, потом повернулся к Жюстену:
— Мне позвать их?
Кивнув в последний раз, Жюстен вновь обрел свою неподвижность и мертвые глаза.
Родители погладили его по голове. Рошбрюн все так же благодушно улыбался:
— Не скажу, что мне удалось вступить с ним в контакт, но кое-что все-таки произошло — пока слишком рано говорить, что именно. На первое время нам понадобится два сеанса в неделю. Но заверяю вас, в ближайшие месяцы он сделает головокружительные успехи.
В глазах матери и отца заблистала надежда. Жюстену очень хотелось встретиться с ними взглядом в этот момент.
