въ иэступленный ревъ п улюлюканіе. Казалось, весъ этотъ обозъ въ нѣсколько десятковъ телѣгъ выѣхалъ на травлю хищнаго звѣря, уя«ъ болыю насолившаго охотникамъ своими опустошительными набѣгами и те-нерь,' окруживъ беззаіцитнаго звѣря, въ торясествѵю-щихъ крикахъ и ругательствахъ отводили охотпики надъ нимъ свою душу.
Удивленный, помертвѣвшій отъ страха старикъ подъ градомъ все возраставшихъ ругательствъ и угрозъ доѣхалъ до Хлябинской горы. Тутъ человѣкъ пять мужиковъ разогнали своихъ лошадей и скакали ря-домъ съ «барской» каріолкой, сбивъ ее съ не широкой, пролегающей у края обрыва дороги и ни за что не давая обогнать себя.
— Эхъ, озорники, не даютъ проѣзду!' — провор-чалъ пожилой работникъ бухгалтера, задерживая ло-шадь, чтобы дать процкакать ближнимъ телѣгамъ.
Одинъ изъ скакавшихъ мужиковъ хлестнулъ ло-шадь бухгалтера кнутомъ по глазамъ.
Испуганное животное захрапѣло и, высоко вздер-нувъ голову, попятилось назадъ. Каріолка накрени-лась. Старикъ и его работникъ ткнулись всѣмъ тѣ-ломъ впередъ и едва згсидѣли.
— А што, а... не давай дороги господамъ.. . Такъ, Сембнъ, наддай, наддай! — слышались возгласы въ перемежку съ ругатедьствами и смѣхомъ.
— Ребята, да вы съ ума сошли! — крикнулъ бух- * галтеръ. ,
— Бить всѣхъ господъ надоть... всѣхъ бить... насосались нашей кровушки!.. — изступленпо загорла-нилъ какой-то рыжій парень, высунувъ голову изъ телѣги, въ которой онъ лежалъ въ растяжку, а двое его товарищей сидѣли и, нахлестывая скачущую ло-шаденку, гикали.
— Бери его, робя! Чего на его смотрѣть! — под-хватили голоса изъ другой телѣги. — Перевертывай
съ легчатки... подъ кР^^^^ГеIВИ-каІВкгI,и
188
Вишь разъѣлся... — и въ воздухѣ опять понеслась-озлоблѳнная, пѳрекатная матерная брань.
Работникъ справился съ доброй лошадью, повер-нулъ ее вправо, проскочилъ между разорвавшимися телѣгами и поскакалъ къ Хлябину другой етороной дороги. ■ .
Нѣсколько парней, соскочивъ съ тѳлѣгъ, броси- * лись на перерѣзъ старику, съ криками: «Лови, лови, бей!» .
Одинъ парень въ синей полупальтушкѣ догналъ каріолку, иэо всей силы хватилъ старика кулакомъ по шеѣ, но тутъ же и самъ растянулся на дорогѣ во весь свой длинный ростъ. Старикъ ткнулся головой подъ хвостъ лошади и едва успѣлъ уцѣпиться за передокъ своего экипажа. Шляпа съ него соскочила; лошадь понесла...
— Какъ ёнъ его саднулъ! Ловко! Хорошо! Такъ и надыть! Чего на ихъ глядѣть!? — слышались одо-брительные возгласы и хохотъ въ пьяной оравѣ. Длин-пый парень, схвативъ съ земли шляпу старика, какъ добытымъ въ битвѣ трофеемъ, нѣкоторое время торже-ствующе размахивалъ ею надъ головой, что-то изсту-пленно крича, а потомъ, разорвавъ ее, бросилъ на землю и растопталъ ногами.
— Разбой, прямо, разбой середь бѣла дня. Въ незамиренной сторонѣ живемъ... — говорилъ пере-пуганный и возмущенный работникъ, когда разгоря-ченная лошадь, промчавъ его съ хозяиномъ черезъ дерѳвню и мостъ, пошла въ гору къ усадебкѣ старика неровной, сбивающейся рысью, безпокойно поводя уша-ми и кося глазами по сторонамъ, каждую минуту го-товая снова вскинуться и снова понеети.
— По розгѣ-матушкѣ соскучились. Она бы живо на мѣсто предоставила! А то ишь што вздумали. И за што? Чѣмъ помѣшали? Да виданное ли дѣло?!
Никому ни проходу, нп ^^^^щ..еIа^н-ка^вк0(^и
189
вались... Хошь нѳ живи! Какая это жисть?!.. И чего начальство смотригь?
Видъ хозяина съ непокрытой головой, съ развѣ-вающимися отъ быстрой ѣзды длинными, бѣлыми во-лосами и бородой возбуждалъ въ его сердцѣ жалость и еще бблынее озлобленіе противъ озорниковъ.
Нѳ совсѣмъ ещѳ оправившійся отъ перепуга ста-рикъ нѳ проронилъ ни слова. Его поражало и совер-шенно сбило съ толка мужицкоѳ буйстйо и, тѣмъ бо-лѣе, буйство, учинѳнное надъ нимъ, Степаномъ Мар-келычемъ, котораго всѣ крестьяне въ округѣ нѳ мо-гутъ не знать, ибо здѣсь онъ родился, здѣсь и соста-рѣлся, никакой зѳмли, кромѣ трехъ десятинъ усадьбы, не имѣетъ и никогда больше пѳ имѣлъ, всегда во всю свою жизнь никогда нѳ ссорился съ крѳстьянами и, наоборотъ, по мѣрѣ возможности, приходилъ къ нимъ на помощь.
Отецъ его былъ чистокровный крестьянинъ-сиби-рякъ, внушившій сыну любовь къ мужику, къ его тяжкой долѣ и передавшій непримиримую ненависть къ патентованнымъ «угнетателямъ» его, т.-е. къ пра-вительству и дворянству. Но Степанъ Маркелычъ за-мѣтилъ, что съ провозглашеніѳмъ «свободъ» мужикъ по-казалъ такую дикую злобу и нетерпимость ко всѣмъ, кто не его масти, кто выше ѳго поставленъ по своему матеріальному и общественному положеню, что жить въ незащищенной никѣмъ деревнѣ стало невыносимо.
«Что-жъ, — думалъ Степанъ Маркелычъ, — давили, угнетали, глушили все человѣческое, держали въ безпросвѣтной тьмѣ... Теперь народъ. одичалъ ' и мститъ всѣмъ господамъ. Гдѣ-жъ ему разобраться, кто его другъ, кто врагъ? Винить ѳго за это нельзя. А вотъ они-то, властители и, попечители наши, что думали, чего смотрѣли? Вотъ и дождались, что даже людямъ ни въ чемъ неповИннымъ яшть стало не вмоготу»...
И старикъ, позабывъ о мужикахъ, ругалъ въ душѣ
