Значит, он не способен довести что бы то ни было до конца, не может всецело отдаться страсти, как ему в свое время следовало бы отдаться науке или искусству; вероятно, нельзя глубоко любить, не испытывая при этом глубоких страданий.
Он до рассвета перебирал все те же мысли, и они терзали его, как псы; потом встал и спустился к реке.
Рыбак забрасывал сеть у плотины. Вода бурлила под лучами зари, и, когда рыбак вытаскивал большую круглую сеть и расстилал ее в лодке, мелкие рыбки трепыхались в петлях, будто живое серебро.
Теплый утренний воздух, насыщенный радужными брызгами падавшей воды, успокаивал Мариоля; ему казалось, что река уносит в своем безостановочном и быстром беге частицу его печали.
Он подумал: «Все-таки я поступил хорошо; я так страдал!» Он вернулся домой, взял в прихожей гамак и повесил его между двумя липами; в гамаке он старался ни о чем не думать и только смотреть на воду.
Он пролежал так до завтрака — в сладком оцепенении, в блаженном состоянии, и по возможности растянул завтрак, чтобы сократить день. Но его томило ожидание: он ждал почты. Он телеграфировал в Париж и написал в Фонтенбло, чтобы ему пересылали сюда письма. Он ничего не получал, и ощущение полной заброшенности начинало тяготить его. Почему? Он не мог ожидать ничего приятного, утешительного и успокаивающего из недр черной сумки, висевшей на боку у почтальона, ничего, кроме ненужных приглашений и пустых новостей. К чему же тогда мечтать об этих неведомых письмах, словно в них таится спасение для его сердца?
Не скрывается ли в самой глубине его души тщеславная надежда получить письмо от нее?
Он спросил у одной из своих старушек:
— В котором часу приходит почта?
— В полдень, сударь.
Был как раз полдень. Он со все возрастающим беспокойством стал прислушиваться к звукам, доносившимся извне. Стук в наружную дверь заставил его привскочить. Почтальон принес только газеты и три неважных письма. Мариоль прочитал газеты, перечитал их, заскучал и вышел из дому.
За что ему взяться? Он вернулся к гамаку и снова растянулся в нем, но полчаса спустя настойчивая потребность уйти куда-нибудь охватила его. В лес? Да, лес был обворожителен, но одиночество в нем ощущалось еще глубже, чем дома или в деревне, где иногда слышались какие-то отзвуки жизни. И это безмолвное одиночество деревьев и листвы наполняло его печалью и сожалением, погружало в скорбь. Мысленно он снова совершил вчерашнюю большую прогулку, и, когда ему вновь представилась проворная служаночка из «Гостиницы Коро», он подумал: «Вот идея! Отправлюсь туда и там пообедаю». Такое решение хорошо на него подействовало; это все-таки занятие, средство выиграть несколько часов. И он тотчас же тронулся в путь.
Длинная деревенская улица тянулась прямо по долине, между двумя рядами белых низеньких домишек с черепичными крышами; некоторые домики выходили прямо на дорогу, другие прятались в глубине дворов за кустами цветущей сирени; куры разгуливали по теплому навозу, а лестницы, обнесенные деревянными перилами, взбирались прямо под открытым небом к дверям, пробитым в стене. Крестьяне не спеша работали возле своих жилищ. Мимо прошла сгорбленная старуха в разорванной кофте, с седовато-желтыми, несмотря на ее возраст, волосами (ведь у деревенских жителей почти никогда не бывает настоящей седины); ее тощие, узловатые ноги обрисовывались под каким-то подобием шерстяной юбки, подоткнутой сзади. Она смотрела прямо перед собой бессмысленными глазами — глазами, никогда ничего не видевшими, кроме нескольких самых простых предметов, необходимых для ее убогого существования.
Другая, помоложе, развешивала белье у дверей своего дома. Движение ее рук подтягивало кверху юбку и открывало широкие лодыжки в синих чулках и костлявые ноги — кости без мяса, между тем как ее талия и грудь, плоские и крепкие, как у мужчины, говорили о бесформенном теле, вероятно, ужасном на вид.
«Женщины! — подумал Мариоль. — И это женщины! Вот они какие!» Силуэт г-жи де Бюрн встал перед его глазами. Он увидел ее, чудо изящества и красоты, идеал человеческого тела, кокетливую и напряженную для того, чтобы тешить взоры мужчин, и содрогнулся от смертельной тоски по невозвратимой утрате.
Он зашагал быстрее, чтобы развлечь свою душу и мысли. Когда он вошел в гостиницу, служаночка сразу узнала его и почти фамильярно приветствовала:
— Здравствуйте, сударь!
— Здравствуйте, мадмуазель!
— Хотите чего-нибудь выпить?
— Да, для начала, а потом я у вас пообедаю. Они обсудили, что ему сначала выпить и что съесть потом. Он советовался с ней, чтобы заставить ее разговориться, потому что она изъяснялась хорошо, на живом парижском наречии и так же непринужденно, как непринужденны были ее движения.
Слушая ее, он думал; «Как мила эта девочка! У нее задатки будущей кокотки». Он спросил ее:
— Вы парижанка?
— Да, сударь.
— Вы здесь уже давно?
— Две недели, сударь.
— Вам здесь нравится?
— Пока не особенно, но еще рано судить; к тому же я устала от парижского воздуха, а в деревне я поправилась; из-за этого-то главным образом я и приехала сюда. Так подать вам вермута, сударь?
