То, что бесполезно для управления государством или для того, чтобы идти по пути человеческих отношений, бесполезно. Обучение должно быть активным и живым; обучение не должно быть просто мертвой теорией или спекуляцией. Те, кто знает путь, ищут его в своей повседневной жизни. Если мы надеемся найти путь в отрыве от человеческих отношений, это все равно что пытаться поймать ветер. Обычный путь прекрасен; более прекрасного в мире нет».115
После смерти Дзинсая его школу и работу продолжил его сын, Ито Тогай. Тогай посмеялся над славой и сказал: «Как можно не называть человека, чье имя забывается, как только он умирает, животным или песком? Но разве не ошибка, если человек стремится создавать книги или строить предложения, чтобы его имя вызывало восхищение и не было забыто?»116 Он написал двести сорок два тома, но в остальном вел жизнь скромную и мудрую. Критики жаловались, что в этих книгах сильно то, что Мольер называл virtus dormitiva; тем не менее ученики Тогаи отмечали, что он написал двести сорок две книги, не сказав ни одного плохого слова ни об одном другом философе. Когда он умер, они поместили на его могиле эту завидную эпитафию:
Величайшим из этих поздних конфуцианцев был Огю Сорай; как он сам выразился: «Со времен Дзимму, первого императора Японии, как мало ученых, равных мне!» В отличие от Тогая, он любил спорить и яростно высказывал свое мнение о философах, живых или мертвых. Когда один любознательный юноша спросил его: «Что ты любишь помимо чтения?», он ответил: «Нет ничего лучше, чем есть подгоревшие бобы и критиковать великих людей Японии». «Сорай, — сказал Намикава Тэндзин, — очень великий человек, но он думает, что знает все, что можно знать. Это плохая привычка».118 Огю мог быть скромным, когда хотел: все японцы, говорил он, включая себя, были варварами; только китайцы были цивилизованными; и «если есть что-то, что должно быть сказано, это уже было сказано древними царями или Конфуцием».119 Самураи и ученые гневались на него, но сёгун-реформатор Ёсимунэ наслаждался его смелостью и защищал его от интеллектуальной толпы. Сорай установил свою трибуну в Йедо и, подобно Сюнь-цзе, обличающему сентиментальность Мо Цзы, или Гоббсу, опровергающему Руссо еще до рождения Руссо, обрушил свою смехотворную логику на Дзинсая, который заявил, что человек от природы добр. Напротив, сказал Сорай, человек — прирожденный злодей и хватается за все, до чего может дотянуться; только искусственная мораль и законы, а также безжалостное воспитание превращают его в сносного гражданина.
Как только человек рождается, у него появляются желания. Когда мы не можем реализовать свои желания, которые безграничны, возникает борьба; когда возникает борьба, следует смятение. Поскольку древние цари ненавидели беспорядок, они основали правильность и праведность и с их помощью управляли желаниями людей…. Мораль — не что иное, как необходимое средство для управления подданными империи. Она возникла не из природы и не из порывов человеческого сердца, но была придумана высшим разумом некоторых мудрецов, а власть ей была дана государством».120
Как бы подтверждая пессимизм Сораи, японская мысль в последовавшее за ним столетие опустилась даже с того скромного уровня, на который ее подняло подражание Конфуцию, и потеряла себя в ожесточенной, проливающей чернила войне между идолопоклонниками Китая и поклоняющимися им японцами. В этой битве древних против современных победа досталась современным благодаря их превосходному восхищению древностью. Кангакуша, или (про-) китайские ученые, называли свою страну варварской, утверждали, что вся мудрость — китайская, и довольствовались переводами и комментариями к китайской литературе и философии. Вагакуся, или (про)японские ученые, осуждали такое отношение как мракобесие и непатриотизм и призывали нацию отвернуться от Китая и возобновить свои силы у истоков собственной поэзии и истории. Мабути нападал на китайцев как на порочный по своей природе народ, превозносил японцев как от природы добрых людей и объяснял отсутствие ранней или исконно японской литературы и философии тем, что японцы не нуждались в обучении добродетели или интеллекту.*
