— Что ты имеешь в виду? — шмыгнув, удивилась Анна Васильевна, хватаясь за любую возможность отвлечься от того, что давило ей на сердце.
— Мама, нельзя верить человеку, который сегодня даёт вольную крестьянам, а завтра покупает себе новых.
— Бурмин?
Но Митя только выпятил губу и пыхнул. «Боже мой, он стал вылитый отец», — точно впервые увидела мать, и от этого открытия одиночество ещё крепче запустило в неё свои стылые когти.
Мишель перед зеркалом снимал папильотки. Разворачивал пальцами каждый завиток. Проверял в зеркало: с одной стороны, с другой. Батарея склянок со всеми возможными косметическими причудами удваивалась в зеркале. Две бумажные трубочки ещё были на затылке, когда вошла сестра.
— О, уж не для бедной провинциальной моли ты так вооружаешься?
Мишель недовольно посмотрел на неё в зеркало:
— Лучше скажи, как твои дела?
Алина пожала плечами.
— Прекрасно.
— Я что-то не вижу, чтобы Ивин за тобой волочился. — Он поднял руки к затылку, стал теребить узел на папильотке.
— Ну и что?
Руки Мишеля остановились.
— Ты что, надула меня с этим пари?
— А ты бы огорчился?
— Ещё один день нравоучений — и я готов в сумасшедший дом.
— Бедный мальчик! Так она не упала в постель после первого комплимента? Чем же вы занимаетесь?
— Бродим на лоне природы. У меня каждый день ноги — как бутылки. И она болтает без умолку!
— Подозрительно много жалоб. Чтобы считать их правдой.
Он бросил на неё в зеркало негодующий взгляд. «Мой бог», — изумилась подтверждению своей догадки Алина. Это наводило на мысли.
— Ну так хочешь, я приглашу её к нам в гости? — как ни в чём не бывало предложила. — Хотя бы ноги отдохнут.
— С чего это ты такая благородная?
Узел всё не давался, Мишель начал тянуть и рвать бумажку.
— Погоди, — подошла Алина. — Терпение, мой друг. Терпение и плавные движения.
Она развязала узел, осторожно вынула бумажную гильзу, так что тугой завиток остался лежать на затылке, как лежал.
— Мне всё это надоело, — заявил Мишель.
Насмешливо подала бумажную трубочку брату:
— Сдаёшься?
Он выдернул сердито:
— С чего ты взяла?
— Скажу честно, победителем ты не выглядишь. Не охмурила ли она тебя?
— Это роль, глупышка.
— Роль? Как-то уж слишком убедительно.
— Посмотрим на бале у губернатора! Или тебе нужно больше времени, сестрица?
Алина сделала вид, что думает, прикидывает.
— Нет. Что ж. На бале у губернатора.
Мишель запустил пальцы в волосы, разлохматил. Состроил зеркалу угрюмую рожу:
— Милая Ольга. Вы ангел, посланный, чтобы меня спасти…
Посмотрел анфас, в профиль, поправил локон. Алина только хмыкнула.
Шишкин не любил упускать выгоду, которую в мыслях уже считал своей. В данном случае мысли его зашли так далеко, что он видел уже себя первейшим бумажным фабрикантом, поставщиком нескольких министерств, самого Двора и даже успел принять орден из рук государя Александра.
Но делать было нечего. Другую чашу весов обеими руками опускал мерзавец Норов, и на этой чаше были неприятности с попами, разбирательство у епископа, дело в Синоде и, не дай бог, наложенное церковное наказание. Шишкина ела досада, но всё же, как ветерок, раны обдувала радость: из какой беды выскользнул!
Вот только проклятое письмо не нашлось ни в ящике стола. Ни на самом столе. Ни под пресс-папье. Ни в стопке с чистой бумагой. Ни на конторке. Ни в шкапу. Ни в мусорной корзине с растопкой.
— Михал Карлыча ко мне, — распорядился Шишкин, чувствуя, как шея наливается кровью, как стучит в висках. Шишкин налил из графина и выпил воды. Смочил себе затылок. Только апоплексического удара и не хватало.
Явился немец.
— Михал Карлыч, счётец на закупку бумажных станков Донкена… — только было начал Шишкин.
— Отправлен с почтой в банк, — доложил немец.
Шишкин упал в кресло, вытаращив глаза. В затылке стучало, и вода не помогла.
— Уже-с?
Михал Карлыч позволил себе самодовольную улыбку углом рта:
— Я, видите ли, провернул небольшой гешефт, не почтой отправил, а просунул письмецо господину фельдъегерю. Немножечко сверху положил. Так что полагаю, счёт уже принят в Петербурге.
«Русская свинья всегда берет взятку», — подумал самодовольно: он был горд тем, что овладел местными деловыми обычаями, не разделяя их этики и морали.
Шишкин хватал ртом воздух.
— В банке, значит. Принят, значит.
Банк был швейцарский, работал как часы.
Немец скромно поклонился:
— Вы желали действовать тихо и быстро. Очень хорошо. Всё сделано: тихо и быстро.
— Да, — дышал Шишкин, стараясь унять сердце. — Да. Очень хорошо. Михал Карлыч.
«Проклятый немец».
Шишкин велел закладывать, и как только подали экипаж, отправился в Смоленск, не жалея лошадей.
Как ни странно, перспектива потерять двести тысяч рублей окрылила его. Он чувствовал подъем и радость. Душа его гремела в такт колокольчику и бубенцам — на весь мир, покуда хватало глаз: зелёные поля, синее небо, шлейф пыли за коляской.
— Гони! — восторженно кричал он кучеру. — Гони!
Он был из тех несчастных натур, которые киснут в покое, но расцветают во время бури.
Заседатель Чирков кланялся Шишкину так энергично, что можно было опасаться за целостность спинного шва на его сюртуке:
