Образовалась обычная усталая теснота, пахнущая вином, табаком, духами. Туалеты дам смялись, а локоны обвисли. В плошках догорали и гасли фитили. Кареты с треском подъезжали и отъезжали в темноту. Всех повеселил допотопный громоздкий шарабан, громко жаловавшийся — на смазку, на дорогу, на собственный возраст: «Вельде карета!» Юркнули три девицы в волочащихся плащах (никто и не заметил, как на подножку встала босая нога), пролезла следом мать. Колымага со скрипом отъехала.
Губернатор и губернаторша прощались лишь с самыми важными гостями.
— Благодарю вас, — протянула ей руку из-под палантина генеральша Облакова. — Я и в Петербурге так не веселилась.
— Что ж, голубчик, с рекрутским набором… — тряхнул руку генералу губернатор. — Если что ещё могу сделать, только скажите.
— Не могу желать большего. Приношу ещё раз извинения за своих шурьев.
Губернатор вздохнул. Похлопал руку Облакова сверху своей, понизил голос:
— Ох, голубчик. Тут невольно в грех войдёшь — подумаешь: дай бог и правда война. Хоть делом займутся. Когда в городе столько молодых бездельников-офицеров, новый скандал уж не за горами. Помяните моё слово.
«Облакова генерала карета!» — гаркнуло в ночном воздухе. Фыркнули статные рысаки, подобранные в масть.
— Будем надеяться, что вы ошибаетесь, — улыбнулся Облаков, в свою очередь похлопал старика по руке.
Мари с шорохом втащила подол платья в экипаж.
В темноте кареты, среди знакомых запахов, весь вечер тут же показался ей далёким, не настоящим, приснившимся.
Рядом плюхнулся, скрипнул сиденьем муж.
— Было мило повидать Бурмина, правда, дорогая?
Он не видел лица жены. Покачал в темноте головой:
— Шесть лет. Что только с нами делает жизнь.
Карета дёрнулась и покатила.
Несвицкие дождались своей кареты. Мать и дочь сели по одну сторону. Отец — напротив.
На лице матери была озабоченность:
— Невозможный выбор. Эти Шишкины страшно богаты, все признают. Но боже мой, дед сам выкупил себя из крепостных!
— Мать зато хорошей московской фамилии, — вставил отец. — Я знал её отца, он был главой тамошних масонов. Очень учёный. Разорился вконец, правда.
Княгиня перебила — занятая своими соображениями:
— …С другой стороны, этот господин Бурмин. Род старинный, связи прекрасные, в родстве с половиной лучших фамилий. Никто толком, правда, не знает, что он делал последние лет пять. Жил бобылём. Ха! Так я и поверила. Не люблю людей, про которых что-то не знают. Но есть ещё старуха Солоухина.
— Вы хотите, чтобы она меня удочерила? — съязвила Алина.
Мать пропустила мимо ушей:
— Если только она сделала Бурмина своим наследником, это может быть очень недурно.
Мать умолкла и выжидающе посмотрела на дочь. Алина знала, чего она ждёт, но решила побесить:
— Было весело, — заметила. К своему удивлению, она и правда не скучала. — Вообразите, с какими забавными девицами я нынче познакомилась. Эти сёстры Вельде…
Мать рывком опустила штору, зашипела дочери:
— Не вижу, чтобы у тебя было время водить знакомства с девицами.
Отец закатил глаза и шумно, напоказ, вздохнул. Супруга метнула в него негодующий взор:
— Я в кои-то веки жду от вас поддержки!
Тот сделал кислую мину, безразлично пробормотал:
— Да, Алина, maman, как всегда, права, — и закрыл глаза.
Алина презрительно хмыкнула. Мать завелась:
— Ужасная твоя история пока не дошла сюда из Петербурга. Но дойдёт! Рано или поздно. Стоит только какой-нибудь тётушке или кумушке настрочить письмо какой-нибудь здешней даме — и всё пропало. Понимаешь ты это сама ли, нет? Сплетни разнесутся мгновенно! Тогда не то что о подходящем браке можешь забыть. Перед тобой закроются дома и здесь!
Она упала на спинку сиденья:
— Ещё эта стерва Облакова прикатила. Как назло. Эта точно разнесёт всем.
— Если только она знает, — буркнула Алина.
— Ты не пререкайся! А торопись! В твоих обстоятельствах…
— Мне не нужно напоминать! — огрызнулась дочь.
Остаток пути ехали в молчании.
— …И у него сотня с лишком душ, — подсчитывала вслух мать. — Хотя с расходами на обмундирование, на лошадей… И ещё жалованье. Оно ведь будет расти. Ведь он ещё только ротмистр. Лоботряс, конечно. Ну да если серьёзная жена его крепко в свои руки заберёт…
Рыдван их крякнул на выбоине, остановился. Все три девицы Вельде покачнулись, как китайские игрушки.
Мать раскрыла и поднесла свою записную книжечку к глазам:
— Ах, нет, слишком темно. Ну да завтрак я и так помню. Пора навестить мадам Печерскую.
Сунула книжечку между подушками сиденья. Деловито распахнула дверцу. Остановилась на подножке, вдохнула преувеличенно бодро:
— Какой чудесный воздух.
Сёстры поёжились от ночной сырости, которая ворвалась в карету, сунулась под их плащи, бальные платья. Выходить не хотелось, хотелось спать.
Но платья! Платья надо было беречь. Других не было и не предвиделось.
Поёживаясь, вздрагивая от холода, стукаясь то локтями, то плечами, сёстры Вельде принялись высвобождаться из своих бальных туалетов. Переодеваться в ночные сорочки, заплатанные-перезаплатанные.
