— Ты решил поступить в гвардию? — изумилась Мари. — Давно? Ты говорил об этом с Николя?
— Ещё нет. Поговорю! Так одолжишь?
— Что-нибудь придумаем, — пробормотала Мари.
— О! Спасибо тебе! Ты меня так выручила!
«Семь тысяч». Она стала спускаться по лестнице.
— Куда ты? — высунулся Алёша. — Только не говори maman и papa!
— Пить чай. Идёшь?
Но при слове «чай» Алёша позеленел, как дама во время качки, и кинулся к себе в комнату, как за борт. Донёсся звук рвоты.
Мари позавидовала брату. Самой хотелось вот так наклониться над умывальником или горшком — и вытошнить из себя всё-всё-всё и саму себя тоже.
«Надо уехать, вот и всё», — твёрдо нажала на ручку двери она и вошла в столовую.
Мама, папа и Оленька просияли навстречу. В начищенных боках самовара выгнуто отражалась уютная комната, кривые вазочки, чашки, тарелки на белой выгнутой скатерти. Мари села на отодвинутый лакеем стул. Звякали чашки, бормотали и плескали голоса. Мари думала о своём: «…И почему не говорить maman и papa про гвардию?» Она нахмурилась.
— Ты против? — громко удивилась мать.
Вопрос застал Мари врасплох, но отвечать наобум ей было не впервой, умение это было отточено на званых петербургских ужинах, и она покачала головой:
— Даже и не знаю.
Такой ответ обычно располагал собеседника развить свою мысль. «Заодно пойму, о чём шла речь». Но перебил отец:
— И что ж? — весело пожал плечами, намазывая горячую булочку маслом. Оно плавилось. — Просто вели управляющему продать…
Он запнулся на миг. Он уже не помнил сам, что было продано, что осталось:
— …что-нибудь. Вот и будут деньги. — И весело принялся жевать. — Пища богов.
«Деньги. Опять деньги». Мари взяла чашку, слишком пристально глядя на чай, волновавшийся коричневыми волнами в фарфоровых берегах.
— Что продать?
Скатерть топорщилась от крахмала. Солнце играло на серебряных приборах и стеклянных гранях. Жена была одета к лицу. Прислуга радовала глаз. Ничто не могло испортить ему настроения.
— Реши сама. — Он потянулся к сливочнику.
Оленька деликатно пилила ножом гренок, упираясь в него вилкой.
— Но, папа. — Мари решила объяснить всё сначала, на этот раз проще. Но как объяснить просто — чтобы не обидеть? Всё простое было грубым.
— А лес, например? — встряхнула кружевами на рукаве мать, берясь за чашку. — Все только и говорят об этом Шишкине. Он покупает лес как полоумный.
— Шишкин? — Мари не слыхала.
— Наш сосед. Теперь.
— А…
— Ты давно не была в Смоленске, дорогая. Бедный граф! Ему пришлось продать имение этому купчику.
— А…
— А самому поступить на службу.
— Боже, какой ужас, — закатил глаза отец. — Департамент, присутственные часы, чернила, вонючие коллежские регистраторы. Не дай бог.
— Бедняжка Ирина Сергеевна, — опять затрещала мать.
Мари уже поняла, что вряд ли вставит хоть слово, только и оставалось, что переводить взгляд с одного на другую.
— Всегда была такая авантажная, — вздохнул отец и тут же получил шутливый шлепок салфеткой.
— Была авантажная, — кивнула мать с простительным оттенком злорадства. — И вот подумать только: теперь чиновница. Ловко их этот купчик окрутил.
— Шишкин уже не купчик. — Отец отделил ножом ломтик мармелада. — Он теперь потомственный дворянин. Герб имеет. Государь пожаловал. За не знаю какие заслуги.
— Всё покупается в наши дни. Дорогая, передай печенье. А что государь пожаловал, не значит, что Шишкин благородный человек.
— Погоди, будет ещё графом!
Оленька молча жевала.
— Папа, — опять приступила Мари. — Этот лес…
Граф Ивин махнул салфеткой.
— Ах, милая, ну и продай Шишкину лес. Чем плохая идея? Раз он теперь вон дворянин. — Подмигнул жене: — Помещик! Наш брат!
Оба засмеялись. Оленька следом улыбнулась, как луна, которая сама не светит, а только отражает солнце.
— Папа, но…
Граф комически заткнул уши. Со смехом поглядел на жену. Та ответила любящим взглядом.
— Ах, Мари! — вскинулась. — За этой чепухой чуть не забыла совсем! Я очарована твоей шалью, в которой ты была на бале. Такая прелесть. Правда, Оленька? Вот и Оленька согласна. Я написала модистке в Москву. Заказала себе подобную.
— Мама, — в душе Мари ужаснулась. Только-только удалось кое-как стянуть края одной финансовой дыры, как проделана другая.
— Что, дорогая?
— Зачем же тратиться? Если вам нравится моя шаль, могу вам её одолжить.
Мать тряхнула локонами, нежно погрозила дочери пальцем:
— Когда весь Смоленск тебя в ней уже видел? Ах, Мари, ты такая простодушная. Ты совсем не представляешь, как строги здешние судьи. Мадам Песцова, например…
— О, дорогая, кстати! Когда мы были на спектакле у Песцова… Мари, у них очаровательный домашний театр. Очаровательный! Столько вкуса в декорациях, такие элегантные костюмы. Нипочём не скажешь, что всё это свои же Петьки да Машки. И я подумал…
Мари не сдержалась:
— Но папа! Вы же не думаете теперь завести свой домашний балет?
Все посмотрели на неё смятенно, будто Мари рыгнула за столом. Мать поджала губы:
— Конечно же. Нет. Дорогая. Твой отец не это имел в виду. Мы не из тех, кто живёт не по средствам. Речь о том, чтобы абонировать ложу.
— И Оленьку немного развлечём, — виновато добавил отец.
